Юз Алешковский КЫШ И Я В КРЫМУ 1 О том, что мы едем в Крым, я узнал всего за два дня до отъезда. Мы с Кышем сидели на балконе, и я вдруг увидел своего папу. Он подошёл к дерущимся мальчишкам и что-то сказал им. Мальчишки неохотно подали друг другу руки и разошлись в разные стороны. - Что ты им такого сказал? - спросил я папу, когда он пришёл домой. - Я им сказал: "Дети! Я с сегодняшнего дня в отпуске. Я ждал этот день целый год. Пожалуйста, не омрачайте его. Дайте же друг другу руки! Поверьте мне: жизнь прекрасна!" - Но ты же ещё вчера не знал про отпуск! - сказал я. - Да. Тебе известно, что я люблю неожиданности? Так вот, сегодня утром мне вручают в месткоме путёвку и говорят: "Дорогой Сероглазов! Посмотри на себя! На тебе же лица нет. Ты нервный и просто обуглился на работе. Мы не можем допустить, чтобы наш ведущий конструктор таял не по дням, а по часовому графику. Поезжай в Крым!" Я ещё не успел всё сообразить как следует, а папа уже говорил маме по телефону: - Ирина, я не шучу... Послезавтра мне необходимо быть в Крыму... Именно с женой и с ребёнком. Ты же говорила, что можешь уйти в отпуск в любую секунду? Говорила. Вот и уходи. Выключи свою электронную машину и уходи. Машине тоже нужно отдохнуть, а то у неё шарики начнут барахлить... Быстрей пиши заявление. Мы с Алёшей упаковали первый чемодан. Как, как? Вопрос о поездке собаки мы обсудим не по телефону. Пока... Да! Жить будете в доме у тёщи моего сослуживца. Я договорился... - Без Кыша никуда не поеду, - сказал я. - Мне не нужен никакой Крым! - Ты погоди занимать твёрдую позицию. Вот придёт мама, мы сядем за наш круглый стол и начнём переговоры на самом высоком уровне. - А ты за кого будешь? - спросил я. - Я буду за разумное решение проблемы, - сказал папа. - Тут только одно решение: взять Кыша с собой! И всё! Даже переговаривать не желаю! - Давай до начала переговоров не заводить их в тупик. Идёт? - Попробуем, - сказал я, решив ни за что не сдаваться. Потому что я просто представить не мог, как это я уеду в Крым без Кыша. Я присел около Кыша, приподнял его длинное мохнатое ухо и шепнул: - Не бойся! Я тебя не предам. А если начнут спрашивать, как ты будешь себя вести, отвечай, что хорошо, обещаний надавай и, главное, посильней виляй хвостом. Понял? Кыш ничего не ответил и только глубоко вздохнул... 2 До прихода мамы я помогал папе укладывать чемодан. Он сложил в него свои майки, трусики, рубашки, кеды, джинсы и тоненькую книжку, которая называлась "Угрожает ли Солнечной системе тепловая смерть?" Я, конечно, сразу поинтересовался, что такое тепловая смерть и вправду ли она нам угрожает? Папа сказал, что угрожает, хотя до этого ещё очень далеко, миллионы лет, но если люди вроде меня будут получать по арифметике тройки, а иногда и двойки, то тепловая смерть Солнечной системы наступит гораздо раньше, чем ожидалось. Ещё папа сказал, что если люди вроде меня подтянутся по всем предметам, то через тысячу лет они запустят в небо искусственное солнце, а может быть, даже не одно, а целых три штуки. И тогда в Москве круглый год будет тепло, как в Крыму. - А пока что, - добавил папа, - позаботься о том, чтобы не получить у моря солнечный или тепловой удар. Найди свою панамку и сделай из доски, которая лежит на балконе, четыре стойки. Ты будешь с мамой на пляже натягивать на них простыню и спасаться от солнца. - А ты разве не будешь с нами лежать на пляже? - спросил я. - У дома отдыха свой пляж. Туда не пускают посторонних. Даже детей и жён. - Почему? - Потому что таковы тамошние правила. Между прочим, - сказал папа, - я позвоню своему однокласснику Мише Фингерову, он работает в зоопарке, и спрошу, не вредна ли Кышу поездка в Крым, к морю. - Понимаю, к чему ты клонишь, - сказал я. - Будь уверен: я тебе не солгу. Что скажет Миша, то и передам. Но как быть, если врачи категорически запретят Кышу ехать? Папа ещё не раз до прихода мамы и переговоров за нашим круглым столом пробовал обрабатывать меня разумными доводами насчёт Кыша, но я не сдавался, потому что не видел в этих доводах ничего разумного. - Ты сам, - сказал я, - говоришь, что лучше умереть, чем предать лучшего друга. И я никогда не предам Кыша! 3 Наконец, весёлая и радостная, вернулась с работы мама. Ей тоже подписали заявление об отпуске и завтра должны были выдать отпускные деньги. Папа показал маме путёвку на красивой бумаге и сказал: - А вам придётся с Алёшей быть дикарями. - Мне показалось, что мама немного обиделась после этих слов, но папа добавил: - Не думайте, что я так уж жажду в дом отдыха. Я с удовольствием не разлучался бы с вами. - Ты ведь мог отказаться от путёвки, - заметила мама. - Это было просто невозможно. Местком сказал мне: "Сероглазов, ты у нас самый нервный и справедливый человек. Отдыхай!" Как тут откажешься? Мы уже кончили ужинать, но я нарочно не вмешивался в разговор. Я терпеливо ждал начала переговоров о Кыше... Мама начала издалека. Она сказала, что недолгая разлука только укрепляет чувства друзей. - Не люблю людей, которые нарочно разлучаются для проверки всяких чувств, - заметил я спокойно. - Он прав, - сказал папа и как-то странно посмотрел на маму. Тогда мама без долгих слов призналась, что она очень любит Кыша. Но что я себе не представляю всех трудностей, связанных с питанием и проживанием собаки на курортах Крыма. Мама обрисовала мне тысячу разных трудностей. И переезд, и жару, и солёную морскую воду, и набитые битком автобусы, и невозможность пойти с Кы-шем в кино и па концерты, и скандалы на пляже из-за того, что пляж не для собак, а для людей, и ещё много чего другого. - Это будет не отдых, а пытка! - под конец своей речи сказала мама. Кыш после её слов, еле слышно застонав, вылез из-под круглого стола и с опущенным хвостом печально поплёлся в другую комнату. - Так. У одного из участников переговоров не выдержали нервы, - сказал папа. - А ты, я вижу, дипломат! - вспыхнула мама. - Совершенно верно, - согласился папа. - Тогда тебе незачем лечить нервы. У дипломатов они крепки, как канаты, - сказала мама. - Просто мы, дипломаты, умеем себя держать в руках, как бы ни пошаливали нервишки, - объяснил папа. - Повторяю: я хочу отдохнуть. Вы можете это понять? - спросила мама. - Или вы бесчувственные эгоисты? - А что значит отдохнуть? - сказал я. - Это значит: спокойно купаться, загорать, читать, ходить на экскурсии и в кино. - Выходит, Кыш тебе помешает? - спросил я. - Не знаю. Ведь мы ни разу не отдыхали вместе. - Вот и давай попробуем, - предложил я. - Знаешь, какие условия я тебе создам? Ты не будешь беспокоиться ни о чём! А я буду ходить в магазины и на базар. Буду стирать сам свои носки и трусы и, уж конечно, кормить Кыша. И тебе не придётся волноваться из-за меня, как в Москве! Вот увидишь! - Ты обещаешь без спроса не лазить в море? - спросила мама, начиная сдаваться. - Слово! - сказал я. - Ты обещаешь не получить солнечный удар? - Слово! - Ты обещаешь не тянуть в рот грязные фрукты? - Слово! - Ты обещаешь никуда от меня не убегать и не теряться? - Слово! - заверил я. - Хорошо. Ваша взяла, - сказала мама. - Завтра же возьмите справку о состоянии здоровья Кыша. Без неё ему не дадут билет на самолёт. Я встал на стул, поцеловал маму и сказал: - Не бойся. Всё будет хорошо. Ты отдохнёшь, как никогда. - Посмотрим... посмотрим, - ответила мама. 4 Время до нашего отлёта тянулось долго-долго. Ещё дольше, чем последний день четвёртой четверти. И только на трапе, когда папа показывал красивой девушке наши билеты на самолёт, я вдруг почувствовал, что это - правда! Ещё совсем немного, заревут реактивные моторы, и мы полетим в Крым! Моё место в самолёте было у круглого окошечка - иллюминатора. Кыш сидел у меня на руках и вёл себя спокойно. Только когда самолёт разогнался, он уткнул морду мне под мышку, как будто не хотел ничего ни видеть, ни слышать. Я его гладил, успокаивал и говорил, что собаки теперь бывают в космосе, а там пострашней, чем в реактивном "ТУ-104", летящем совсем не высоко над землёй. И из-за того, что я всё время беспокоился о Кыше, я сам ни разу не струсил... ...Потом красивая девушка принесла нам минеральную воду и конфетки, которые едят в небе, и опять велела всем пассажирам застегнуть ремни. Папа научил меня при снижении часто щёлкать зубами, чтобы не заложило уши, а Кышу выдал кость с хрящиками, так как конфету грызть он не пожелал. Рёв моторов сделался немного тише, у меня всё оборвалось внутри, когда самолёт провалился на секунду в яму, а в ушах как-то зашипело и стало покалывать тысячью иголочек. - Кыш, - сказал я, - мы идём на посадку! - И не услышал собственного голоса. Я испугался, по совету папы защёлкал зубами, в ушах у меня вдруг выстрелило, и я услышал, как папин сосед громко жалуется красивой девушке, нашей бортпроводнице: - Возмутительно! Я молчал, когда собака дёргала мой зонтик! А теперь в самолёте создана ужасная атмосфера: глодают кость, щёлкают зубами! В конце концов, мы не в купе поезда. Мы в полёте. Здесь нервы напряжены до предела! - Извините, но я не могу запретить собаке глодать кость, а мальчику щёлкать зубами. Пожалуйста, договоритесь между собой сами, - с улыбкой сказала девушка. Как только мы сошли с трапа, Кыш прямо заскулил от радости и даже лизнул бетонную дорожку аэропорта. Он был счастлив, что вернулся с неба на землю. Мы получили наши чемоданы и встали в очередь на такси. Кыш лежал в тенёчке за чьим-то чёрным чемоданом, часто дышал, свесив язык набок, и то и дело с упрёком поглядывал на солнце. Ведь оно пекло действительно почище, чем в Москве. А я рассматривал красивые разноцветные наклейки на чьём-то чёрном чемодане и спрашивал у мамы, что на них написано нерусскими буквами. Это были названия разных городов и гостиниц. Вдруг к очереди подъехал голубой микроавтобус "Рафик". Из него высунулся человек со шрамом на щеке, которого я видел в самолёте, и спросил: - Товарищи! Если среди вас есть с путёвками в "Кипарис", милости прошу, довезём. - Я в "Кипарис"! - сказал папа. - Но у меня семья и собака. - Садитесь. В "Рафике" места хватит всем, - сказал человек со шрамом. - Простите, и я в "Кипарис", - обратился к нему хозяин чемодана с разноцветными наклейками. - Мне тоже можно? - Конечно. Садитесь. Потом, наверно решив не стесняться, из очереди вышли ещё два человека: небритый высокий парень с рюкзаком за плечами и папин сосед, ворчавший на нас с Кышем. Он спросил: - Эта машина прислана за нами из дома отдыха, или вы везёте нас частным образом? - Частным образом, - ответил человек со шрамом. Сначала мы ехали по шоссе, потом проехали по городским улицам, потом снова выехали за город и мимо зелёных яблоневых садов, мимо голубых и розовых домиков взяли курс к морю. Обернувшись к нам, человек со шрамом сказал: - Давайте знакомиться. Василий Васильевич Васильев. - Меня зовут Алёша. - Ирина Дмитриевна, - представилась мама. - Митя, - сказал папа. - Фёдор Ёшкин, - сказал небритый парень. - Милованов, - сказал хозяин большого чемодана с наклейками. - Торий Иванович Грачёв, - неохотно, но важно объявил папин сосед. - Не сочтите за подковырку, - спросил Милованов, - почему вы Торий? - Мои родители - химики, - сухо объяснил Грачёв, - и в знак уважения к Периодической таблице элементов выбрали мне имя по ней. - Значит, вы вполне могли бы стать Азотом или Алюминием? - пошутила мама. Грачёв ничего не ответил. 5 Мы с Кышем смотрели в окно на огромные зелёные волны гор по обеим сторонам шоссе. Неожиданно шофёр затормозил, съехал на обочину, а Василий Васильевич вышел из машины, подошёл к серому камню с красной наискосок полосой, постоял около него, наверно, целую минуту, и мы снова поехали. - Что это за камень, у которого он стоял? - спросил я у мамы. - Памятник крымским партизанам, - сказала мама. Всю дорогу Василий Васильевич больше ни с кем не разговаривал. Остальные беседовали о всякой всячине и спорили, а я ждал, когда покажется море. С высоты оно было совсем не таким, каким я его себе представлял. Просто далеко под нами до горизонта тянулась голубая, в белой туманной дымке пустыня. И на ней нельзя было заметить барашков волн, а над ними кричащих чаек. Когда мы подъезжали к Гурзуфу, папа показал мне гору Аю-Даг, похожую на медведя, пьющего воду, и объяснил, что у подножия этой горы находится "Артек" - самый лучший в мире пионерский лагерь. Мы проезжали через Гурзуф. Федя Ёшкин всё время высовывал голову из окошка и повторял: - Ну сила!.. Ну красотища!.. Милованов вдруг попросил шофёра остановиться около каменного дома. Выйдя из машины, он, сложив руки на груди, посмотрел вдаль. Посмотрев вдаль, он снова сел в машину, и мы поехали дальше. Кыша, наверно, укачало. Он дремал у меня на коленях. Мне было страшней, чем в самолёте, особенно на поворотах, и я один раз ахнул, а шофёр сказал: - Это ерунда. На старой дороге виражи покруче. Потом я тоже задремал, проспал Ялту и проснулся, когда машина вдруг остановилась. А остановили её двое мальчишек и одна девчонка. Она сказала, когда Василий Васильевич открыл дверцу: - Здравствуйте! Мы пионерский патруль. А вы приезжие? - Да. Кроме водителя, - ответил Василий Васильевич. - Добро пожаловать в Крым! - сказала девчонка. - Очень просим вас не жечь в лесу костры, не вырезать своих имён на стволах деревьев, не сорить в парках и на пляжах, любить и уважать домашних животных. Извините! Всего хорошего. - Счастливо отдыхать! - сказал один из мальчишек. На груди у него был настоящий бинокль, и в руке он вертел настоящий свисток. Я подумал, что это интересное дело - останавливать машины, ловить поджигателей лесов, смотреть в бинокль с такой верхотуры на море, и попросил ребят: - Примите нас к себе в патруль. Мы с Кышем умеем разоблачать и ловить преступников! - Ловить! Ха-ха-ха! - Разоблачать! Ха-ха-ха! - Сыщики! Ха-ха-ха! Все трое покатывались от хохота, показывая на меня пальцами, пока Кыш не зарычал и не залаял. Шофёр в это время проверил уровень масла в моторе. - Скучно тебе здесь не будет. На пляжах полно ребят. Найдёшь друзей, не волнуйся, - сказала мама. И мы поехали дальше... - Алупка! - вдруг сказал папа. - Я не был здесь десять лет! Вон дворец... парк... кино... Хаос... Сверху да ещё на ходу я не смог различить ни дворца, ни парка и не заметил никакого хаоса. Наоборот, везде, куда ни посмотришь, был виден порядок и везде гуляли люди. И чувствовалось, что они не спешат на работу, никуда не опаздывают, а просто отдыхают. Наша машина остановилась около каменных ворот, прямо у белокаменного льва. Я вылез, подошёл к нему, погладил по гриве и прочитал на лапе, на которую лев положил свою громадную голову, корявые буквы: "Нет в жизни счастья. Вася". Потом я подошёл к машине и услышал, как Торий говорил Василию Васильевичу: - Благодарю. Сколько я должен за проезд? - Вы ничего не должны. Спрячьте, пожалуйста, деньги, - ответил тот и сказал папе, маме, Милованову, Феде, мне и Кышу: - Вы тоже не беспокойтесь... Иван Иванович! Пожалуйста, добросьте Ирину Дмитриевну, парня и пса до их дома. Ведь вы будете жить не в "Кипарисе"? - Нет, нет. Они на частной квартире, - ответил за маму папа. - В доме Ершовой. Высокая улица, дом 7. Мне показалось, что, услышав фамилию тёщи папиного сослуживца, Василий Васильевич что-то хотел спросить, но потом передумал и сказал папе: - Вы проводите своих, а мы донесём ваш чемодан до корпуса. "Рафик" немного проехал в гору, потом свернул направо и остановился у дома № 7 по Высокой улице. Вообще-то самого дома с улицы не было видно. Белый квадратик с семёркой висел над калиткой в сложенной из неотёсанных камней ограде. Она была высокой, по ней, как питон, вилась виноградная лоза, а на самом верху росли какие-то колючие кусты. - Здесь мы будем жить, - сказал я Кышу. - Вести себя надо как следует. Понял? Тут хорошо играть в крепость. Кыш кивнул. Последнее время он совсем повзрослел и стал разговаривать только в крайних случаях. А может быть, он устал с дороги. Мы попрощались с шофёром, и папа всё-таки напоследок спросил у него: - Наш попутчик, очевидно, важная шишка, если за ним прислали машину? - Это уж вы, пожалуйста, у него у самого спросите, - как-то таинственно ответил шофёр и уехал. Мама открыла калитку, мы взяли свои вещи и по каменным ступенькам поднялись во дворик. - Какая прелесть! - тихо сказала мама. В глубине дворика стоял небольшой белый дом. К нему вела выложенная из того же самого камня, что и ограда и ступеньки, дорожка. И по обеим сторонам дорожки росли разноцветные розы. А за ними был сад и огород. Кыш вдруг молча и быстро пронёсся по огороду, загнал кошку, не успевшую даже мяукнуть, на дерево и только тогда залился лаем. Это он повторял свою клятву преследовать кошек до конца своих дней всегда и везде. - Кыш! Фу! - крикнул я Кышу. - Фу! - Если сейчас нам откажут от дома, - тихо сказал мне папа, - то Кыш отправится в Москву с первым же самолётом. Ты понял? Я ничего не успел ответить. Дверь дома открылась, и на крылечко вышла хозяйка. Она сначала посмотрела на свою кошку, потом на Кыша, потом подошла к нам, вытерла руки о передник, улыбнулась и сказала: - Добрый день! Милости прошу. Вы Сероглазовы? - Да! Это мы! - обрадовался папа. - Дмитрий, Ирина, Алёша и Кыш. - А я Анфиса Николаевна. Пройдёмте в дом. Поставив чемоданы в нашей комнате, папа заспешил в дом отдыха. - Прекрасная комната! Прохладная, светлая! Здесь будет хорошо, - сказал он и ушёл. Кыш сразу обнюхал комнату и, конечно, остался недоволен, потому что вся она пропахла кошкой. Даже на колючке алоэ белел клок кошачьей шерсти. - Ну, спасибо, Анфиса Николаевна! Поверьте, я прямо счастлива. Я чувствую, что мы здесь прекрасно отдохнём, - сказала мама. - Погодите благодарить. Сначала поживите. Может быть, что-нибудь ещё не понравится. Питаться будете дома или в закусочных? - Лучше бы самим готовить, - застеснявшись, сказала мама. - Если, конечно, разрешите. - Бога ради. Будьте как дома. - Вы уж извините, что мы с собакой. Нам не с кем было оставить этого разбойника. - Ничего. Тут весело будет, - чему-то усмехнувшись, сказала Анфиса Николаевна. - А ты, Алексей, воспитай Кыша в духе любви к кошкам. Он просто распоясался и нападает на слабых. Тоже мне царь зверей! Кыш полез под стол. Там ему было прохладней. Я достал из сумки его вещи. Миску вынес на крыльцо, а матрасик положил под окном около моего диванчика. Потом налил в миску воды и позвал Кыша. Он пришёл, посмотрел на дерево, увидел, что кошка ещё не слезла с него, и жадно начал лакать воду. - Кошка - хорошая. Не тронь кошку, - говорил я ему. - Это от неё пошли цари зверей - львы, а не от вас, собак. Услышав это, Кыш поперхнулся и закашлялся, но, однако, не залаял. - Мам, пошли к морю! - сказал я и как-то не поверилось, что вот сейчас мы спустимся по дороге вниз и я первый раз в жизни окунусь в синее тёплое море. - Перекусили бы сначала, - предложила Анфиса Николаевна. - Ой! Мы лучше сначала искупаемся! Целый год ждала этой минуты! - сказала мама. Пока она собиралась, я осмотрел комнату Анфисы Николаевны, прочитал названия на корешках книг в шкафу и спросил, кто эта девушка в военной форме на фотографиях. - Я. Разве не похожа? - спросила Анфиса Николаевна. - Вы ведь с тех пор стали старше, - сказал я, - и очень поправились. Мама от досады, что я сказал что-то не так, прикусила губу, но Анфиса Николаевна только рассмеялась: - За тридцать лет и ты, милый мой, постареешь и поправишься. - Значит, вы воевали? - спросил я. - Воевала. - И стреляли? Тут мама меня заторопила. Я ещё раз посмотрел на фотокарточки нашей хозяйки. Вот она с автоматом на груди стоит у перешибленного, наверно, снарядом кипариса... Высовывается из окна санитарной машины... Сидит у радиоприёмника в наушниках... 6 К морю мы не просто шли, а всё время спускались по каменным лесенкам. Сначала я считал ступеньки, а потом перестал. - А вот это парк. Смотри! - вдруг воскликнула мама. Мы шли, и она объясняла, как называются цветы, кусты и деревья. Но цветов, кустов и деревьев, причём самых разных, было так много, что их названия перепутались в моей голове. Чинары... Каштаны... Атласские кедры... Сосны... Самшит... Кизил... Агава... Магнолия... Я шёл и глазел вокруг, а Кыш принюхивался к разным запахам. И оттого, что запахов в парке, наверно, было ещё больше, чем цветов, кустов и деревьев, и все они перепутались у Кыша в носу, он часто чихал, мотая головой, и повизгивал от удовольствия. Потом вдруг пропал. Мы забеспокоились. Мама сказала, что он мог опьянеть от большого количества эфира в воздухе и заснуть. Где его тогда искать? Я начал свистеть и кричать: - Кыш! Кыш! Ко мне! Куда ты пропал? Ко мне! И какой-то старичок в белом костюме сразу же подошёл и тихо сказал маме: - Извините, пожалуйста, в ту минуту, когда раздался свист и жуткий вопль вашего мальчика, я думал именно о тишине. Да, да! Я думал о том, как нам повезло, что мы живём в одном из самых тихих и чудесных уголков земли, в Крыму. О том, что тишина восстанавливает силы кузнецов, шахтёров, сталеваров, машинистов - в общем, всех уставших от шума и грохота работы. И людям, малыш, и земле нужна тишина. Постарайся её никогда без надобности не будить. Старичок говорил так добродушно, что я ни капли не обиделся за замечание, а мама сказала: - Извините, у нас потерялась собака. Ведь надо же её позвать. - Умная собака обязана слышать шёпот своего хозяина, - сказал старичок. - И читать его мысли на расстоянии. И тут, как назло, будя тишину, отчаянно скуля, откуда-то из-за кустов на трёх ногах к нам прискакал Кыш. Он, не переставая скулить от боли, лёг на спину и задёргал правой задней лапой. Я присел и осмотрел её. В одной из чёрных шершавых подушечек на лапе торчала большая колючка. Она обломалась, и я никак не мог её вытащить. Кыш визжал. Нас окружила толпа отдыхающих. Все стали давать советы. Мама тоже попробовала вытащить занозу, но только обломала ноготь. Тогда я решился, прицелился как следует, с одного раза вытащил зубами здоровенную колючку и показал её окружающим. Мама тут же заставила меня прополоскать рот у фонтанчика для питья, а Кышу смазала лапу йодом, который почему-то оказался в её сумочке. Кыш оттого, что лапу защипало йодом, завопил ещё сильней, но быстро замолчал, прошёлся на трёх лапах, потом осторожно ступил на раненую, проверил, не очень ли больно на неё ступать, прохромал метров пять и вдруг, наверно забыв про занозу, полетел со всех ног на лужайку и начал есть какие-то травки. Старичок похвалил меня за то, что я оказал первую помощь раненой собаке. Потом мы стояли на краю высокого, крутого обрыва, и перед нами было море. Кыш жался к моей ноге, а я взял маму за руку и молчал, поражённый солнечной голубизной. И глаза у меня слезились от морского ветра. Он был так силён, что поддерживал нас, когда мы спускались с обрыва к морю. - Это дикий пляж, - сказала мама. Кыш первым подбежал к воде, лизнул её, фыркнул; в этот момент как раз набежала волна, но он ухитрился подпрыгнуть и отбежать. Отбежал, улёгся между двух камней и стал следить за волной. Он думал, что она с ним играет, но подойти поближе боялся. Мы устроили навес из простыни и пять минут загорали, ворочаясь с боку на бок. Потом пять минут сидели под навесом, а уж когда у меня сил больше не было терпеть - так хотелось купаться, - пошли в море. - Кыш, - позвал я. - Иди сюда! - Но он, поджав хвост, забрался в тенёк под простыню. Босиком по камешкам идти было больно. Я кому-то наступил на ногу, отскочил, испугавшись, в сторону и упал на дремавшую женщину. Мама за меня извинилась. Я вошёл по пояс в воду, снова поскользнулся, упал, начал барахтаться и орать: - Море! Море! Ура! Мама велела мне сесть и сидеть в воде на одном месте, пока она сплавает до оранжевого шара, и не нарушать тишины. И это было здорово: сидеть в море, перебирать руками камешки и держаться за большой камень, когда набегает и толкает в грудь волна. Мама, доплыв до шара, помахала мне рукой и поплыла обратно, а Кыш так больше и не подошёл близко к морю. Вылезать из воды мне не хотелось, но мама сказала: - На первый раз хватит. Пошли обедать. Ужас как есть захотелось! Мы с Кышем сразу почувствовали голод: он облизнулся и навострил уши, а я сглотнул слюнки. 7 Сначала мы купили в магазине и накормили Кыша кусочками его любимого трескового филе. А потом он нас ждал, привязанный к дереву около "Пельменной". Когда мы вышли оттуда, я увидел, что Кыш успел подружиться с большим псом шоколадной масти. Но Кыш закрутил поводок вокруг дерева, а обратно раскрутиться не мог и тихонько тявкал: просил пса о помощи. А пёс стоял над Кышем, доброжелательно виляя хвостом, и соображал, чего от него хотят. Я отпустил Кыша с поводка. Он стал припадать на передние лапы, приглашая пса повозиться, потом рванулся с места, думая, что его будут догонять, потом вернулся и с удивлением посмотрел на невозмутимого пса: "Что же ты за собака, если не хочешь играть?" - Ему не до игры, - сказала мама. - Он старик. И между прочим, это пойнтер. Охотничий чистокровный пёс. Красавец. - Как же он сюда попал? - спросил я вышедшую из "Пельменной" официантку. - Бездомный. Третий год здесь бродит. Мы его не обижаем. Даже заелся немного. Конфеты любит. Купите и скажите ему: "Пиль!" Циркач, а не собака! Мама купила в ларьке две карамельки, а я сказал псу: - Пиль! Лежавший на асфальте пёс мгновенно вскочил на ноги, весь подобрался, подогнул одну лапу и стал похож на бронзовую собаку, стоящую на мраморной подставке на папином письменном столе. И на него засмотрелись прохожие - так он был красив в стойке и не казался в этот миг обрюзгшим стариканом. Постояв немного, он устало присел и поднял морду вверх: ждал конфетку. Я бросил ему две карамельки. Он поймал их на лету, одну разгрыз, а другую положил около Кыша. "Можно, я съем?" - спросил у меня Кыш. - Ешь, - сказал я, чтобы добрый пойнтер не думал, что Кыш брезгует его угощением. И мне стало почему-то грустно, словно я час назад не радовался морю и не был счастлив, что приехал в Крым. У мамы тоже был расстроенный вид. Она сказала, вздохнув: - Алёша! Кыш! Пошли домой. Кто-то ещё крикнул псу: "Пиль!", но он не сделал стойку, улёгся под деревом и задремал. - Он умный, - сказала маме официантка, - выступает редко и не перед каждым. Ваш мальчик ему понравился. - Это не я понравился, а наш Кыш, - сказал я. По дороге домой мы заглянули в "Хозяйственные товары". Мама стала спрашивать у продавца, почему в магазине нет стирального порошка, а я увидел Федю Ёшкина, который рассматривал банки с масляной краской. Я подошёл и спросил: - Федя, как там наш папа Сероглазов? - Сероглазов лежит. Профессор сказал, что у него хроническое голодание! Что же вы довели человека? Он у вас тонкий, звонкий и прозрачный. Истощённый в прутик. - Мама! Мама! - испугавшись, крикнул я. - Папа голодает! Он истощённый, оказывается! Профессор сказал! - Что за чепуха? Почему ты кричишь в магазине? Почему папа голодает? Он же хотел есть, - сказала, подойдя, мама. - Хроническое у него голодание. Врач установил, - подтвердил Федя и спросил у продавца: - Почём белила? - Вам какие? - Любые, - сказал Федя. - Что красить-то собираетесь? - вежливо допытывался продавец. - Да ты мне продай белила и кисточку. Не всё ль тебе равно, что собираюсь красить. Дверь! Вот что! - сказал Федя. Я подумал: "Странно! Зачем ему белила?" Мама, что-то купив, тревожным голосом позвала меня: - Алёша! Идём к папе! Кыш сидел на улице около входа, окружённый ребятами. Среди них были двое мальчишек из пионерского патруля. Это они просили нас при въезде в Алупку уважать природу, не жечь в лесу костров и не сорить на пляже. - Какой породы? - спросил один из них про Кыша. - Секретная овчарка, - ответил я. - Не выхваляйся, - сказал другой мальчишка. - Хвальба. "Гавв! Аав!" - прикрикнул на него Кыш. Мы догнали маму. Я спросил у неё, как правильно говорить: "хвальбов" или "хвальб", но она сказала, что я всегда пристаю с трудными вопросами в самое неподходящее время, и не ответила. Она стала вспоминать, как папа много раз уходил утром на работу не позавтракав и как он ложился спать не поужинав, если в моём дневнике были двойки или замечания по поведению. - И ты и я, - сказала мама, - толстокожие, бездушные существа. Ведь папа таял буквально на наших глазах! 8 В седьмую палату нас сначала не пустили, но мама таким голосом сказала сестре-хозяйке, что в тяжёлую для папы минуту его жена и сын должны быть с ним рядом, что сестра-хозяйка сама проводила нас к папе. А Кыша я привязал к столбику на газоне. Мы на цыпочках зашли с мамой в седьмую палату. Папа лежал в чёрно-белой полосатой пижаме у окна и печально смотрел на завитки жёлтой колонны. Одна его рука безжизненно свисала с края кровати, другой он крутил пуговицу. Сестра-хозяйка сочувственно покачала головой. В палате, кроме нас, больше никого не было. Мама молча села на стул и с большой болью стала смотреть на папу. Папа глазами сказал мне: "Здравствуй!" А маме слабо улыбнулся. Мне тоже было его жалко, и я вспомнил, как он много раз говорил нам: "Не трепите мне, пожалуйста, нервы, а то я рухну в один прекрасный момент..." И вот этот совсем не прекрасный момент наступил. Папа лежал, худой и небритый, и, улыбаясь из последних сил, смотрел то на меня, то на маму. Потом он сделал попытку присесть, но не смог и, застонав, рухнул обратно на подушки. - Ты уж лежи и не двигайся, - сказала ему мама. Но папа, к нашему удивлению, вдруг вскочил с кровати и строго спросил маму: - Что значит: "Ты уж лежи и не двигайся"? - Нам сообщили, что ты... хронически истощён, - растерянно ответила мама. - И что тебе это сказал профессор. - Кто вам сообщил? - так же строго спросил папа. - Федя. С нами ехал который, - сказал я. - Ну я ему дам жизни за передачу информации! - Папа погрозил кулаком кровати, под которой лежали какие-то верёвки и железные крючки. Я понял, что это кровать Феди. Погрозив кулаком, папа рухнул на кровать и захохотал, наверно вспомнив, с какой болью и жалостью мы с мамой на него смотрели. - Я действительно истощён, - вытерев слёзы, сказал он. - И у меня хроническое голодание. Но мышечное!!! Мои мускулы одрябли без движенья! Вот до чего меня довела умственная работа. Понятно? - А что же ты лежал тихий и грустный, словно помирал? - спросила мама. - Я объелся за обедом. Здорово кормят, - объяснил папа. - Жена, пройдите из палаты, пройдите, - обиженно, как будто мы её нарочно разыгрывали, сказала сестра-хозяйка. - Нехорошо обманывать персонал. - Поверьте... - Мама не успела договорить до конца. В палату вошёл тот самый старичок, который учил меня любить тишину, увидел нас, снял очки, протёр их, надел, нагнулся и посмотрел под папину кровать. Я догадался, что он ищет Кыша, и успокоил его: - Собака на улице. "Ав! Аув! А-ав!" - залаял Кыш в подтвержденье моих слов. Я выглянул в окно, свистнул, помахал ему рукой. Кыш замолчал. - Очень хорошо, - сказал старичок. - Слушайте меня внимательно. Вы понимаете, что ваш муж - жертва цивилизации? Да! Да! Он стоит на пороге гипертонии, атеросклероза, инфаркта и инсульта! Посмотрите на его тело! - Профессор ткнул папу пальцем в грудь, и я первый раз увидел, как папа виновато стоит перед старшим. - Где его мышцы? Я вас спрашиваю, где они? Старичок уставился на меня, я подумал, что он ждёт ответа и сказал: - Папа много думал. Они пропали от мыслей. - От мыслей? Древние эллины думали не меньше нас, но они с громаднейшим уважением относились к своему телу. А вы, Сероглазов, к своему относитесь наплевательски! И вот - результат. Мадам Сероглазова, - тихо и почтительно сказал старичок маме, - я попытаюсь сделать из вашего мужа гармоничную личность. Помогите мне в этом! Забудьте о нём на двадцать четыре дня! Не отвлекайте его от процедур. Сероглазов, почему вы лежите после обеда? Марш на тропу номер два! Папа быстро, как по тревоге, снял полосатую пижаму, надел спортивные брюки и выбежал из палаты. - Где Милованов, Ёшкин и... этот... как его... три Василия? - спросил старичок у сестры-хозяйки. - Не знаю, Корней Викентич... После обеда как в воду канули. К морю небось пошли. - Седьмой палатой я займусь лично! - пообещал старичок. В этот момент в палату вбежали две молоденькие медсестры, крича: - Профессор! Геракла всего исцарапали! - Только что! Порезы свежие! Профессор Корней Викентич по-прежнему тихо и вежливо сказал нам всем: - Дожили-с! - и стремительно вышел из палаты. - Кто такой Геракл? - спросил я у мамы, когда мы тоже заспешили посмотреть, кого это только что исцарапали. - Увидишь. 9 Корней Викентич бежал по двору. За ним еле поспевали сёстры. Мы одолели несколько лесенок, от которых за целый день у меня уже ломило ноги, и пришли на площадку, посыпанную толчёным кирпичом. Она была окружена кустами, подстриженными под шары. И на ней стояли белые фигуры трёх мужчин и одной женщины. К одной из фигур и подбежал Корней Викентич и грустно сказал: - Варварство! Мы подошли поближе и увидели прямо на животе Геракла два слова: Здравствуй, Крым. - Это сегодня! Он только что был здесь! Смотрите: вот кусочки побелки! - сказал Корней Викентич. - Он живёт среди нас, этот варвар! - Корней Викентич, по территории, бывает, и дикие бродят, - сказала сестра-хозяйка, как-то нехорошо посмотрев на меня с мамой. - Я полвека живу и работаю в Крыму, - сдув кусочки побелки с ноги Геракла, сказал профессор. - Видел изуродованные и изрезанные деревья, скамейки, парапеты скалы, камни и стены, видел выжженный лес и замусоренное море, но ни разу в жизни я не видел того, кто режет, портит и жжёт. Буквально ни разу! Он в стороне от глаз людских делает своё чёрное, грязное дело! Но грядёт час! Грядёт! - погрозил кому-то пальцем профессор. В этот момент на тропе номер два показался бегущий трусцой, как пони в зоопарке, папа. Мама, увидев его, засмеялась. Папа застеснялся и сменил бег на шаг. Он подошёл к нам и спросил, что случилось. Корней Викентич сказал: - Произошло преступление. Несколько часов назад. Возможно, преступник и варвар среди отдыхающих. Вот - взгляните! Я сегодня же всем сообщу об этом во время ужина. Папа посмотрел на слова: "Здравствуй, Крым" - и сказал, поиграв желваками: - Попробовал бы этот варвар причинить лёгкие телесные повреждения живому Гераклу! - Позвольте! Это, по-вашему, лёгкие повреждения? - спросил профессор. - Продолжайте, Сероглазов, бег по тропе! - строго велел профессор. - Сейчас не до дискуссий. Позвольте откланяться! - Он поклонился маме и, заложив руки за спину, быстро пошёл к санаторию. Сёстры бросились за ним. Вдруг он обернулся, сказал папе: - Берите пример с Геракла. Носите в душе образ античного человека! - И пошёл дальше. Папа помахал нам рукой. - Слушай, не стыдно? Ведь мы забыли про Кыша, - сказала мама. - Пошли! - Почему забыли? Просто я за него спокоен. Он не лает. Наверно, спит. Сейчас тихий час. И только я это сказал, как Кыш, как назло, залаял. По жалостному лаю я понял, что его кто-то обижает. Мы побежали и увидели картину, которая мне никогда не могла бы даже присниться: Кыш, прижав уши, поджав хвост от страха и сгорбившись, пятился на газоне за оградой от... павлина! А настоящий живой павлин с распущенным хвостом, медленно вышагивая, наступал на Кыша. Я заспешил, когда увидел, что профессор Корней Викентич направился к Кышу, который снова разбудил тишину. - Сейчас же остановите собаку! - попросил Корней Викентич маму. - Павлин в опасности! - Извините, пожалуйста, но здесь на каждом шагу сюрпризы, - виновато сказала мама. - Кыш! Кыш виновато подошёл к маме. В окнах главного корпуса сразу показались весёлые лица отдыхающих. - Поверьте, - сказал Корней Викентич маме, - по свойству характера, я не могу выговаривать женщинам, но то, что сегодня произошло, выходит за рамки нашего разумного режима. Честь имею. - Извините ещё раз, - умоляюще попросила мама. Я потянул её за руку. По дороге домой я внимательно смотрел на деревья и на многих стволах видел и свежие и затянувшиеся, как рубцы, буквы, имена и фамилии. А колонны, и скамейки, и перила белой беседки, из которой мы глядели на море, были исписаны и исцарапаны так, что на них не осталось свободного места. Даже синее небо реактивный самолёт размалевал белыми каракулями. Только море издалека казалось чистым и на скалах Ай-Петри не было видно ни имён, ни фамилий. И я никак не мог взять в толк, зачем люди это делают, зачем где попало оставляют свои имена? Я спросил про всё это у мамы, но она ничего не смогла мне ответить. Вдруг я подумал, что нужно найти тех самых ребят из пионерского патруля и что-нибудь предпринять. А что именно, я сообразить не мог. Просто я почувствовал, что необходимо объявить войну варварам. Потом я спросил у мамы: - Расскажи мне про Геракла. Кто он такой? - Он был самым сильным человеком древнего мира, - сказала мама. - Как сейчас наш Василий Алексеев? - Совершенно верно, - сказала мама. 10 Когда мы пришли на Высокую улицу, Кыш первым делом снова загнал кошку на дерево. Дерево было громадным, и его светло-зелёные ветви в тёмных пятнах извивались над землёй, как огромные удавы. Кошка ходила по ветвям, и над ней, словно опахала, с тихим шелестом покачивались лапчатые листья. Мама извинилась за Кыша перед Анфисой Николаевной. Но та снова как-то странно улыбнулась и сказала, что кошка Волна постоит сама за себя. - По-моему, вы чем-то очень расстроены? Я это чувствую, - спросила мама. - Пустяки. Кто-то залез в огород. Огурцов натаскал. Первых. С пупырышками. Знает, что они сейчас самые вкусные. И мальву помяли. Я срезал сломанную мальву - красивый цветок, который раньше никогда не видел. Он был похож на ручной фонарик с десятком ярко-жёлтых огней, и цветы-огоньки снизу были большими, а наверху, на макушке, маленькими. - Да дело не в огурцах и не в мальве, - сказала Анфиса Николаевна и глубоко вздохнула. - А в чём же тогда? - спросил я, потому что мне стало тревожно: огород обнесён каменной оградой, а кто-то средь бела дня, когда хозяйка в доме, похищает свежие огурцы. - Долго рассказывать. И грустно, - сказала Анфиса Николаевна. Она сорвала несколько огурчиков и позвала нас ужинать. Мама застеснялась и стала отказываться, но Анфиса Николаевна сказала, что мы её гости, а не дикари-квартиранты и что она предлагает нам по очереди готовить обеды, а деньги бросать в какой-то общий котёл. Мама обрадовалась. Обе женщины начали готовить ужин, а у меня ноги подгибались от усталости. Я сел прямо на прохладный пол, прислонился к стене, и мне захотелось написать моему самому лучшему другу Снежке письмо про Крым. Я достал из своего чемоданчика тетрадку в косую линеечку и шариковую ручку с разноцветными стерженьками. Зелёным я решил написать про вечнозелёные кусты, деревья и склоны Ай-Петри. Синим - про синее море, непонятно почему называющееся Чёрным. Жёлтым - про мальву, которую сломал похититель огурцов. Красным - про солнце. А разноцветными словами я решил написать Снежке о павлине с великолепным хвостом. Я писал долго и до ужина и после, но письмо оставалось коротким, хотя было красивым. Тогда я добавил в него рассказ про то, как вытащил зубами занозу из лапы Кыша, и про то, что я видел самого сильного мужчину древнего мира, и что папа оказался жертвой цивилизации, а также попросил Снежку ответить мне, что такое цивилизация. Потом я сообщил, что Корней Викентич похож на Айболита, написал: "До свидания!" - и провалился, заснул и не проснулся, когда мама с Анфисой Николаевной перенесли меня на раскладушку... Ночью вдруг всех нас разбудил грохот, громкое мяуканье, визг и лай. Я вскочил с раскладушки, не сразу сообразив, где я нахожусь. По дому взаправду носился смерч. Мы с мамой начали искать выключатель, чтобы разнять дерущихся животных. - Кыш! Фу! Фу! - кричал я. Тут смерч вылетел в окно. Я понял, что Кыш продолжает ночной бой с кошкой в саду. А в доме стало тихо. И в темноте к нам с мамой стал, хохоча, приближаться кто-то в длинной, до пола, белой одежде. Всё во мне замерло от страха, мама, прижав меня к себе, дрожащим голосом спросила: - Кто здесь? Свет вдруг зажёгся, и мы с облегчением вздохнули, увидев хохочущую Анфису Николаевну в ночной рубашке. - Бога ради простите, - сказала она. - Совсем не думала, что Волна проучит Кыша прямо сегодня. - Она выглянула в окно и позвала: - Волна! Кис-кис!.. Немного погодя на подоконник с улицы, сверкая зелёными горящими глазами, прыгнула Волна, и я понял, что не ей, а Кышу на этот раз пришлось плохо. Волна, урча, кровожадно облизывалась и старалась стряхнуть с когтей клочки Кышевой шерсти. Кыш горько скулил под окном. Я позвал его, он подошёл и встал на задние лапы. Я втащил его в дом и сказал: - Не дразни кошку днём, и она тебя ночью не тронет. Она всё видит в темноте, ты же слепой и глупый. И потрепали тебя справедливо. - Волна тут одну овчарку так испугала, что та за три версты теперь нас обходит. Мама посмеялась с Анфисой Николаевной, потом Волну заперли на терраске, Кыш забился под раскладушку, и мы опять легли спать. 11 Утром мама сказала: - Алёша! Можно, я прочитаю твоё письмо? - Прочитай, - разрешил я. Мама внимательно прочитала и снова спросила: - Почему ты пишешь "Доброе утро, Снежка!" вместо "Здравствуй!"? - Потому что почтальонша приносит письма утром, - сказал я. - А не днём и не вечером. - А почему ты написал "Да свидания", а не "До свидания"? - Потому что говорят: "Да здравствует", а не "До здравствует". - У тебя в голове не грамматика, а каша, - сказала мама. - Стыдно посылать письмо с таким количеством ошибок! - Вот ты никак не поймёшь, что если я пишу с ошибками, то Снежка с ошибками читает и всё понимает правильно. Одно накладывается на другое. - Хорошо. Иди умывайся, - сказала мама. Кыш из-под раскладушки сначала вылезать не хотел, но потом всё-таки вылез. Мы вышли вместе во двор. Волны нигде не было видно. Вдруг подул ветерок. Он донёс до Кыша её запах. Кыш зарычал. - Не тронь кошку, а то ночью опять получишь, - сказал я. Кыш лёг на дорожку, прикинул что-то в уме и пулей полетел к сарайчику. И тут же Волна сиганула через весь огород на дерево, на старую чинару. А Кыш лаял под ней. Он говорил: "Я собака. Я тебя умней и не сдамся. Ты увидишь, как я тебя перехитрю! Ав! Ав!" - Ирина! Алёша! Быстрей идите сюда! - позвала Анфиса Николаевна. Голос её был взволнованным. - Что случилось? Неужели опять огурцы? - спросила мама, когда мы подбежали к огуречным грядкам. - Вот - смотрите! На земле валялись три огурца, похожие на дирижаблики с жёлтыми пропеллерами. Анфиса Николаевна держалась за сердце. - Вы не волнуйтесь, - сказала мама, - надо сейчас же заявить в милицию. - Что вы! Что вы! Тут дело не в огурцах. Уж очень странно всё повторяется... Так странно... Ведь всё это уже было! - сказала Анфиса Николаевна. - Когда? - спросил я. - Тридцать один год тому назад. В июне сорок второго года... Сначала он просто натаскал огурцов и обломал жёлтую мальву... да... да... а на следующее утро на этом же месте я нашла три обронённых огурца! Мы с мамой незаметно переглянулись. - Мне тоже кажется, что когда-то я был здесь в Крыму, - сказал я, чтобы успокоить Анфису Николаевну. - Да! Да! И у меня частенько бывает ощущение того, что какие-то мгновения когда-то уже были мной пережиты! - добавила мама. - Но вы же не помните, в отличие от меня, когда именно они были. А я помню. Вплоть до дня помню... вплоть до часа... И сломанная жёлтая мальва и три огурца на земле... Не с ума же я схожу в конце концов? - засмеявшись, спросила Анфиса Николаевна. Пока меня не позвали завтракать, я внимательно осмотрел грядки и лужайку между ними и забором. Ведь должен был тот, кто лазил за огурцами, оставить хоть какой-нибудь след? А если он был не один, то тем более. Я же помнил, как в одном фильме сыщик говорил другому сыщику, что не бывает преступника, не оставляющего следов, а бывают инспектора, этих следов не замечающие. И всё же ни одного следа я не нашёл. Словно похититель огурцов висел в воздухе над грядками. Трава на лужайке была не примята, и в расщелинах камней ограды не виднелось ни крошки земли с ботинок. А перелезть через ограду ОН должен был обязательно, потому что калитка на ночь закрывалась. Тут меня позвали завтракать. Я вымыл руки, прошёл на террасу и сказал, увидев нарезанные кружочками огурцы, к тому же политые сметаной: - Что вы наделали? Ведь на огурцах, наверно, были следы от пальцев преступника! - Слушай, ты давай ешь, а не ищи себе работу. Ты приехал отдыхать и набираться сил. И лечить своё горло, - сказала мама. - Во всём мы разберёмся без тебя. Но я так загорелся этим делом, что мне было не до еды. Я обрыскал на коленках всю лужайку, осмотрел каждый камень, но ничего не нашёл. "Не невидимка же ОН, в конце концов", - подумал я и позвал Кыша. - Без вашего брата нам не обойтись, - сказал я ему, прицепил к ошейнику поводок, подвёл к тому месту, где нашли три огурца, и велел искать. Но Кыш ленился, чесал нос лапой, ел травку и чихал. Ко мне подошла Анфиса Николаевна. Она спешила на работу в пансионат "Прибрежный". Я спросил: - А вы тогда поймали похитителя огурцов? - Я сначала догадалась, кто он. Его фотокарточка справа от зеркала. Посмотри. Я спешу. Вечером поговорим. Наша хозяйка ушла на работу, а я зашёл в дом, залез на стул и увидел справа от зеркала фото парнишки лет тринадцати в военной гимнастёрке. К ней были приколоты орден Красной Звезды и медаль "За отвагу". "Вот так похититель!" - подумал я. - Алёша! Пойдём скорей в "Кипарис", отнесём папе бритву. Она была в моём чемодане! - позвала мама. - Папа будет бушевать, когда её не найдёт. 12 Я залез на ограду, зажмурился, прыгнул на улицу и ушиб подбородок об коленку. Из глаз у меня посыпались искры. - А если ты сломаешь ногу? Ты понимаешь, что сорвётся весь наш отпуск? - спросила мама. - Ты обязательно должен выходить на улицу именно таким путём? - Я ищу след, - ответил я. - Идём быстрей. Даю тебе честное слово, а ты знаешь, что оно действительно честное, что, если ты не будешь отдыхать как следует, если ты будешь лазить по заборам и вытворять чёрт знает что, я отвезу тебя на аэродром и отправлю к Сергею Сергеевичу! Ты понял? И не забудь про Кыша! Я всю ночь после его возни с кошкой не могла уснуть. Мне снились всякие ужасы, - сказала мама и даже дёрнула меня за руку. - Кроме того, я волнуюсь за папу, а тебе хоть бы хны! Ты вздумал играть в сыщиков, и я чувствую, что до добра нас это не доведёт. Местные хулиганы с тобой цацкаться не будут, учти. Мы с Анфисой Николаевной решили заявить в милицию, а ты, пожалуйста, сам ничего не предпринимай. Дай мне отдохнуть! Ведь у меня раз в году отпуск! Я ещё раз пообещал помочь маме отлично отдохнуть. Она успокоилась и послала меня отнести папе бритву, а сама с Кышем осталась ждать на скамейке у ворот "Кипариса". - Не волнуйся, если я задержусь. Вдруг папы нет на месте, - сказал я. 13 Папы в палате не было. Там сестра-хозяйка ругала Федю за то, что у него под кроватью лежали верёвки и железные крючья. - Если сегодня же не уберёте, я напишу докладную Корнею Викентичу! - пригрозила она. - Да я вообще могу съехать отсюда! Чем по вашим драконовским законам жить, лучше дикую койку снимать! - возмутился Федя. - Того нельзя, этого нельзя. - Успокойтесь, голубчик. Стыдно такому Геркулесу капризничать, как мальчишке. Мы вас ремонтируем, а вы соблюдайте режим и порядок, - ласково сказала сестра-хозяйка. - Уберите, милый, верёвки и железки. - Ладно. Уберу. Когда со мной по-хорошему, - сказал Федя, - тогда я шёлковый. "Странно, - подумал я, - зачем ему в санатории верёвки и крючья? Ведь это альпинистское снаряжение. Очень странно!" Я побежал в столовую. Она была на первом этаже. Мне даже не понадобилось заходить внутрь. Папа сидел за столиком у открытого окна вместе с Василием Васильевичем, Миловановым и Торием. Я подошёл и, наверно, глупо уставился на салаты из огурцов, которые стояли на столе, потому что все трое засмеялись. - Привет! Ты что, проголодался? Огурцов захотел? - спросил папа. - А где вы их, интересно, взяли? - спросил я, наверно, так подозрительно, что папа даже привстал и строго переспросил: - Что за допрашивающий тон? Что значит - где мы взяли огурцы? Тут я случайно заметил, что люди за соседними столиками тоже едят салат из огурцов, и сказал: - Извините. К нам в огород вторую ночь подряд грабители забираются. Огурцы таскают. - И ты взял под подозрение родного отца? - с обидой сказал папа. - Спасибо! - Это у меня просто вырвалось. Мне хочется напасть на след, - объяснил я. - И помногу таскают? - поинтересовался Василий Васильевич. - Помалу. И ещё роняют. Анфиса Николаевна утром три штуки нашла, - ответил я, - что-то вспомнила и начала переживать. - Это ваша хозяйка? - спросил он. - Ага. Она хорошая. Всю войну провоевала. И я с Кышем буду защищать её огород. На третий раз мы их накроем с поличным! - пообещал я. - Такую ловушку поставим, что бабочка и та попадётся! - Стоит ли из-за двух огурцов такой огород городить? - шутливо сказал папа. - Дело не в огурцах. Анфисе Николаевне что-то начало мерещиться, а мама неспокойно себя чувствует и говорит, что сегодня огурцы, а завтра ещё что-нибудь. Она трусиха... Вот твоя бритва. Я пошёл. - Мне непонятно, чем занимается Кыш, когда кто-то орудует под вашим носом, - сказал папа. - Ночью на Кыша совершила нападение кошка, и у него испортился нюх, - объяснил я, а Василий Васильевич засмеялся. Милованов продолжал читать книгу и есть, а Торий решал шахматную задачу. Вдруг в зале столовой гулко и скрипуче, как на школьных соревнованиях по бегу, загремел чей-то голос: - Внимание! Внимание, товарищи! Сейчас с важным сообщением выступит Корней Викентич! В зале стало тихо... Только позвякивали ложечки о края стаканов. Корней Викентич сообщил: - Товарищи! Вчера вечером здесь, в этом зале, я поставил вас в известность о посягательстве на культурные ценности... Был изуродован Геракл... Почему вы опоздали, Ёшкин? - спросил он у пришедшего вместе с сестрой-хозяйкой Федю. Она что-то шепнула на ухо Корнею Викентичу. Тот кивнул. Федя сел за папин столик. Он сам был похож на Геркулеса. Его мускулы так и играли под белой майкой. - Товарищи! Сегодня вновь обнаружены следы варварской деятельности человека, очевидно находящегося среди нас. На чудесной вазе, работы бывшего отдыхающего Восторгова, обнаружены слова: "Крым - это чудо. Берегите его!" Эти же слова вырезаны на скамейке около фонтана. - В зале возмущённо зашептались. - Слов, товарищи, нет! Нужны дела! Нужны дейст-ви-я! Повторяю: при полнейшем соблюдении режима и выполнении всех процедур! Нам брошен вызов! - воскликнул Корней Викентич и быстро вышел из столовой. - Ах как наивен наш профессор! Публично призывать к борьбе с варварством неразумно, - сказал Василий Васильевич папе. - Варвар теперь законспирируется, и поймать его будет трудно. Но не невозможно. У меня, например, были дела посложнее. - Вы профессиональный детектив? - спросил папа. - Да. - Рассказали бы хоть одно дело. Я совершенно не могу жить без детективов! - попросил Торий. - Я был бы счастлив! Василий Васильевич промолчал. Я хотел тут же попросить его помочь мне поймать огородных воришек, но подумал, что момент сейчас неподходящий. - Значит, уверены, что поймаете того, кто пишет буковки? - спросил Федя. - Думаю, да. - А что, собственно, такого случилось, что подняли шум на весь мир? - удивился Торий. - Ну, написали... Ну, нацарапали. Ну и что? Что это, последний Геракл? Их ещё тысячи в наших парках. Или скамейка? Цацкаются с ней, как с троном Ивана Грозного. А шахматного столика на всей территории ни одного. - Да-а! - только и сказал Милованов, с сожалением смотря на Тория. - Вот именно, - согласился папа. - Если я неправ, возражайте, - улыбаясь, пригласил всех Торий. - Будьте уверены: возразим. Только после завтрака, - пообещал Василий Васильевич. - Алёша! - позвала мама издалека, и мне стало стыдно, что я заставил её долго ждать на жаре. Я рассказал маме, что кто-то опять испортил культурные ценности. - Как он ухитряется остаться незамеченным? - удивилась мама. - Вот наглец! - Папин сосед по палате, который со шрамом, - сыщик. Он его поймает! - сказал я. 14 На этот раз мы с мамой пошли на другой пляж, поближе к папиному лечебному. Там на берегу лежали громадные камни, скатившиеся когда-то, наверно, с Ай-Петри, и остроконечные, и круглые, и плоские, на которых загорали дикари. И в море тоже стояли целые скалы. Со скал ныряли двое мальчишек из пионерского патруля. Мама нашла для меня бухточку и сказала: - Вот здесь тебе по грудь. Бултыхайся и учись плавать. Я сажал Кыша на камень, когда шёл купаться, и он сидел, пугливо оглядываясь по сторонам: ведь вокруг было море. И когда на Кыша попадали брызги от волн, он облизывался. С плаванием у меня ничего не получалось, как я ни старался. Я только наглотался воды, отяжелел и сразу пошёл ко дну. Тогда мама рассказала мне, как я учился ходить, держась за бороду дедушки... "Я козёл рогатый! Я козёл рогатый! - говорил дедушка, встав передо мной на колени. - Держись за мою бородёнку!" И я хватал дедушку за бороду, привставал с пола и вот так делал самые первые шаги в своей жизни... По совету мамы, я стал держаться двумя руками за зелёную жёсткую бороду камня, ушедшего с макушкой под воду, а ногами учился двигать по-лягушачьи и как ножницами. Но стоило мне выпустить т рук зелёную бороду водорослей, как я захлёбывался и тонул. И меня разбирала такая зависть, что реветь хотелось! На моих глазах мальчишки и девчонки ныряли с камней, плавали в масках, с криком и хохотом отвоёвывали друг у друга матрацы, спорили, кто дольше продержится под водой, а я сидел в своей бухточке, как младенец в корыте, или лежал под самодельным тентом и дрыгал от скуки ногами. - Тебе нравится вот так отдыхать каждый день? - спросил я у мамы. - Конечно. А тебе? - Мне скучно. Прямо зубы ломит от скуки! - Бери с собой книгу. Ты же привёз сказки Пушкина. - На солнце трудно читать. Я их дома почитаю. - Надо тебе купить тёмные очки. - Лучше купи мне маску и ласты, - попросил я. - Сначала научись плавать, - сказала мама. Вдруг из моря её окликнул папа: - Ирина-а! Мама взмахнула рукой и поплыла к папе. Держась за оранжевый шар-поплавок, они кричали мне: - Алё-ё! - Эгей! Они плавали наперегонки, пока над всем пляжем не загремел голос из репродуктора: - Отдыхающий Сероглазов! Немедленно вернитесь на лечебный пляж! И приступайте к процедурам! Повторяю: отдыхающий Сероглазов!.. К папе направился катер, но папа быстро поплыл обратно, и диктор замолчал. 15 Я лежал под тентом, размышляя о краже огурцов, исцарапанном Геракле и изрезанной скамейке, и понял, что настал подходящий момент для разговора с Василием Васильевичем. Всё же он настоящий сыщик и научит меня расследовать преступления. Я сказал маме: - Вон в заборе щель. Я пойду к папе, он что-то хотел мне сказать, а ты покупайся и позагорай. Ладно? - Иди, но ненадолго. И в море не лазить! Кышу я велел ждать в тенёчке, но он и не рвался со мной. Положив голову на лапы, он ждал, когда из-под камня покажется крабик. 16 Я пролез через щель в заборе на лечебный пляж. Здесь лежали на деревянных лежаках под маленькими тентами одни мужчины. Почти все они молчали и о чём-то думали или читали, а если говорили, то тихо. Я залез на волнолом и стал высматривать папу. Но его не было ни в море, ни на лежаках, Я подошёл к лежакам, на которых лежали Федя, Василий Васильевич, Торий и Милованов. Милованов с большим выражением читал чьи-то стихи: И там, где мирт шумит над падшей урной, Увижу ль вновь сквозь тёмные леса И своды скал, и моря блеск лазурный, И ясные, как радость, небеса... - Слеза!.. Форменная слеза! - сказал дрогнувшим голосом Федя. - Верите, товарищи, ведь я и сам так думаю! Смотрю вот на это море, на горы, на, так сказать, рай земной и думаю: как мне своими словами воспеть красоту? Ведь разрывает же меня от неё на части! Разрывает! Но вот воспеть не могу... - Я думал, ты состоишь из одних мускулов, а в тебе, оказывается, теплится Дух! Раздувай его! - Милованов хлопнул Федю по огромному, как у Геракла, плечу. - А вы, Торий, что скажете? Как вам эти стихи? - По-моему, в них нет ничего особенного, - заметил Торий. Он, как всегда, играл сам с собой в шахматы. - Констатация очевидного. Перечисление красот. Только ритмично организованное. "Своды скал, блеск моря" и, разумеется, вопрос: "Увижу ль вновь?" Все его себе задают, уезжая из Крыма. - Слушайте, вы нас разыгрываете или впрямь не чувствуете поэзии? - спросил с удивлением Милованов. - И вообще чуда Красоты? Не отрывая взгляда от шахматной доски, Торий скучным голосом ответил: - Повторяю: поэзия для меня в игре Мысли, в её попытке проникнуть в тайны природы. Чудо же Красоты я вижу вот в этом гениальном этюде: белые начинают, но проигрывают. - Это вы бесконечно проигрываете, - заметил всё время молчавший Василий Васильевич. - Прошу пояснить, - сказал Торий, передвинув пешку. - Эх! - только и сказал Василий Васильевич. - Обратите внимание: вы в очередной раз бессильны доказать, что я неправ, - невозмутимо заметил Торий. - Тебя не прошибёшь! - сказал Федя. - Это из-за таких людей, как вы, гибнут реки, уничтожаются целые виды животных, засоряется мировой океан и вообще нарушается равновесие в природе! - вскочив с лежака, воскликнул Милованов. - При чём здесь я? Прошу пояснить. Я никого не уничтожаю, ничего не засоряю и не нарушаю. - Верно, но такие, как вы, пытаются проникнуть в тайны природы и спокойненько и крепко спят, когда эту природу уродуют, а то и губят, - сказал Василий Васильевич. - Да! Я крепко сплю, и меня ничем не разбудишь. Ну что вы, товарищи, ко мне прицепились из-за какого-то Геракла и дурацкой вазы? - засмеявшись, спросил Торий и сложил фигурки. - Эх! - снова сказал Василий Васильевич и махнул рукой. - Вот и правильно! Махните на меня рукой и позвольте вздремнуть, - попросил Торий, улёгся на лежаке и закрыл глаза. - Во человек! - удивился Федя. - Уже спит! Из разговора взрослых я мало что понял, но если бы меня спросили: "Ты за кого?" - я бы не задумываясь ответил: "За Милованова, Федю и Василия Васильевича!" Я стоял в сторонке. Василий Васильевич окликнул меня: - Алёша! - Я подошёл. - А где же пёс? - Ловит крабов. - А ты, наверно, мечтаешь изловить похитителя огурцов? - Хотелось бы. Только я не умею. - А вы здорово испугались? - Больше всех мама, а хозяйка почему-то обрадовалась, хотя тоже немного испугалась. Я решил этой ночью дежурить в засаде. Боюсь только, что Кыш не вовремя залает. - Верно. Да и зачем дежурить? Ведь неизвестно, явятся ночью за огурцами или нет. Лучше расставь ловушку с сигнализацией и спи себе спокойно. - Спасибо за совет, - сказал я. - Между прочим, ты слегка обгорел. Скажи маме, чтобы натёрла тебя одеколоном и дала на ночь димедрол. - Я его в детстве пил от диатеза, - сказал я и спросил: - А вы правда решили узнать, кто поцарапал Геракла? - Конечно. Но жаль, что резчик по камню и дереву предупреждён. Это осложняет мою задачу. Но ничего. Справимся. - А вы не знаете, между прочим, где мой папа? - На машине времени катается. - Что это за машина времени? - удивился я. - Она за душевой. Сходи и взгляни. Очень забавно. Я сбегал к маме, чтобы она не волновалась, и сказал, что папу я ещё не видел, потому что у него процедура на машине времени, и что я только сейчас туда пойду. Кыш всё так же лежал, смотрел под камень и ждал появления крабика. 17 Я пошёл, искупался в своей бухточке и заметил, как мальчишки из пионерского патруля кидают в Кыша камешки. Мальчишек это забавляло, и они, кидая камешки, хохотали. Я подошёл и сказал: - Вы тут собаку дразните, а в "Кипарисе" появилась неуловимая личность. - Ладно, ладно! Не напускай тумана! - Мы в сыщиков не играем, - сказали оба мальчишки, и тот, который был с биноклем, напялил мне на глаза панаму. Но я не обиделся и снова сказал: - Неуловимая личность изранила Геракла, испортила вазу и изрезала скамейку. Неужели вам всё равно? - Совсем не всё равно, но у нас есть дела поважней, - с таинственным видом сказал мальчишка с биноклем. - Тебе такие не снились! Думаешь, мы целыми днями купаемся? - А что же вы делаете? - спросил я. - Вечером пойдём по следу. Только не спрашивай по какому. Всё равно не скажем. - Ну и не говорите. Сам всё сделаю. И сыщик настоящий мне поможет. Вы ещё пожалеете. Так я сказал и пошёл к папе. Ещё издали, подходя к павильону, на котором было написано: "Силовые процедуры", я услышал какой-то скрежет и скрип, как будто кто-то выдирал из доски ржавые гвозди. У двери на стуле дремала сестра. Я прошёл мимо неё и увидел папу. Весь мокрый от пота, он в одних трусиках находился внутри алюминиевой кабины. Руками папа изо всей силы дёргал рычаги, а ногами нажимал на педали. При этом кабина наклонялась вместе с папой то взад, то вперёд. А перед глазами у него были приборы. На них мигали лампочки и шевелились стрелки. Всего таких машин в помещении было пять, и в каждой был мужчина. Все они вроде папы обливались потом, кряхтели от натуги, пыхтели, наблюдали за приборами и тоскливо поглядывали на песочные часы, стоявшие так далеко, что до них нельзя было дотянуться. На кабинах висели таблички с фамилиями. "Сероглазов", "Левин", "Осипов", "Рыбаков" - прочитал я. Увидев меня, папа обрадовался, притормозил и закивал головой. Я подошёл поближе. Он зашептал: - Быстро переверни все часы! Ну что ты раскрыл рот? - Зачем? - спросил я. Папа уронил голову на грудь и безжизненно повис на рычагах, потом тихо повторил: - Быстро переверни все часы! Прислушавшись к нашему разговору, Левин, Осипов и Рыбаков тоже перестали кататься на машинах времени и умоляюще зашептали: - Переверни! - Ну что ты стоишь? - У тебя есть сердце? - Нет! У него в груди - кактус! Мне не хотелось прерывать процедуру. Ведь её назначили папе для того, чтобы он избавился от мускульного голодания. Но всё-таки я перевернул все часы, в которых только начали пересыпаться вниз очередные десять минут, и папа первым весело закричал: - Тётя Глаша! Приехали!.. Спрячься! - велел он мне. Я зашёл за перегородку и стал оттуда наблюдать. Сестра тётя Глаша проверила часы и приборы и подозрительно сказала: - Чтой-то вы сегодня быстро проехали? - Мы помолодели на полчаса, - сказал папа, и я понял, почему эти кабины называют машинами времени. Тётя Глаша стала открывать ключом дверцы, а я незаметно выбежал на пляж. Папу после процедуры пошатывало. - Ломит каждую косточку... Каждая жилка саднит... Вот как приходится расплачиваться за умственный труд! - сказал он и попросил завтра тоже незаметно прийти сюда в это же время и сократить его мучения на десять минут. - Но это же значит, что я буду тебе вредить! - сказал я и отказался. Но папа, пристально глядя мне в глаза, спросил: - Ты помнишь, как ровно год тому назад я спас тебя от ложки касторки и выплеснул её в окно? - Помню, - сказал я. - Я надеюсь, что у тебя хватит благородства быть мне благодарным за это! Я иду в душ, потом на динамометр, потом на прыгалку. Передай привет маме и Кышу! Но маме о машине - ни слова! Ясно? 18 Я стоял и раздумывал: сократить мне завтра на десять минут папины мучения или не сократить, а также сказать ли про всё это маме. - Молодой человек! Что вы делаете на лечебном пляже? - вдруг спросил меня Корней Викентич. - Отвечайте быстро и, по возможности, правдиво! - Думаю: почему вы так мучаете моего папу? - ответил я. Корней Викентич поднял брови и хотел меня отчитать, но вдруг закричал: - Ёшкин! Ёшкин! Как вы смеете дестерилизовать пляж? Он побежал по камешкам к берегу, и я увидел Федю, только что вышедшего из воды. Он стоял в обнимку с моим знакомым беспризорным псом шоколадной масти. Пёс, положив передние лапы на Федины плечи, вилял хвостом. - Пожалуйста, немедленно уведите собаку с пляжа! - распорядился Корней Викентич. - Доктор, это моя собака! - сказал Федя. - Неправда! Я эту собаку знаю три года. Это бездомная собака. - Доктор! Собака эта правда моя. Была ничья, а теперь моя. Я её с собой на Север возьму. Моё слово - алмаз! Верь мне, пёс, обиженный людьми, я тебя возьму с собой! И звать тебя буду Нордом! - объявил Федя. Пёс норовил лизнуть его в нос. А Корней Викентич, переменив тон, очень ласково сказал: - Дорогой Ёшкин! Жму вашу руку! Ваше намерение благородно! Собака прекрасна! Она вам будет служить верой и правдой. Но если, голубчик, ещё раз я увижу её на пляже... вы получите строгий выговор с занесением в историю болезни. Вам ясно, милый вы мой? Федя размяк от ласкового обращения и ответил: - Ясно. Норд! Пошли с пляжа! Я заметил, что, услышав своё новое имя, пёс вздрогнул и внимательно посмотрел на Федю. - Дожила собачка до своего лучшего часа! - сказал кто-то им вслед. 19 После пляжа по дороге на почту мама сказала: - Я совсем забыла показать тебе лавр. Посмотри! - Она сорвала с куста тёмно-зелёный, словно только что выкрашенный масляной краской листок. - Разотри и понюхай. Я растёр в пальцах жёсткий лавровый листок, понюхал и спросил: - Неужели это те самые пахучие листья, которые ты кладёшь в борщ? - Конечно! - засмеялась мама. - Вот оно что! - удивился я. - Из них венки делают для чемпионов! Ты подумай! Я сорвал десять листьев и положил в карман. На почте я написал на конверте Снежкин адрес. Потом купил за пятачок ещё один конверт. В него я положил лавровые листья для нашей соседки Ольги Михайловны. Она часто приходила к нам занимать то лавровый лист, то перец чёрный и красный, то лимонную кислоту. А меня посылали к ней за солью и спичками. На двух конвертах я указал наш обратный адрес. Потом мама купила в магазине мяса и овощей, мы попили кваса и пошли домой. 20 Кошка Волна, как только увидела Кыша, изогнулась и приготовилась прыгнуть на чинару. Но Кыш зарычал и тявкнул: "Жарко. Противно с тобой связываться. Ночная пиратка!" - Молодец! - сказал я ему. - Веди себя как мужчина! Вечером я решил устроить засаду с сигнализацией и. ловушками, мимо которых похитителю невозможно будет пройти. Мы подождали, когда придёт с работы Анфиса Николаевна, и вместе пообедали. После обеда я вдруг почувствовал, что у меня по спине побежали мурашки, как при простуде, и заболела голова, но маме я решил про это не говорить. Ещё у меня очень горела кожа на ногах и на плечах. И про это я тоже не сказал маме, а так, чтобы она не услышала, расспросил Анфису Николаевну, как лечат людей, обгоревших на солнце. Анфиса Николаевна внимательно на меня посмотрела и сказала: - А ведь ты обгорел! И не вздумай отпираться, Я упросил её ничего не говорить маме и вытерпел, когда она намазала мои ноги и плечи тройным одеколоном. А жгло их так, что хотелось кричать по-кошачьи: "Мря-яуу!" Я вынес раскладушку на улицу. Кыш тоже чувствовал себя плохо. Он отказался от еды, пил воду и жевал на лужайке травку. - Пойдём гулять и смотреть дворец, - позвала меня мама. - Ты иди, а я полежу. - Без тебя я во дворец не пойду. Пойду лучше на свидание к твоему папе. В конце концов, "Кипарис" не больница. - Но ведь Корней не велел тебе приходить, - сказал я. - А я и не пойду. Папу кто-нибудь вызовет, и мы погуляем до ужина. - Он после упражнений, наверно, очухаться никак не может, - сказал я. - Лучше дай ему отдохнуть. - Надо его морально поддержать! - Мама красиво причесалась, надела новое белое платье в красную горошину и пошла к папе. 21 Анфиса Николаевна поливала огурцы. Потом она села на скамеечку, о чём-то стала думать и спросила сама себя: - Но что же было потом?.. Что же было потом? Я не мешал ей думать и вспоминать, походил и посмотрел на цветы, полил колючую лепёшку кактуса с маленькими кактусятами на макушке, а Анфиса Николаевна всё сидела на скамейке и вспоминала. Меня, если я очень хочу что-нибудь вспомнить, но не могу и места себе от этого не нахожу, мама или папа обычно чем-нибудь отвлекают. Поэтому я подошёл к Анфисе Николаевне и сказал: - Я сегодня на улице хотел спать, а вдруг стало холодно. В Москве так не бывает. Она посмотрела на меня, как будто не узнавала, и рассеянно переспросила: - Как... как ты сказал? - Я говорю: вдруг стало холодно, - повторил я. - Да... да... В Крыму это бывает... Холодно, говоришь? - Слегка. Всё равно я на улице буду спать, - сказал я. - Ой... вспомнила! - словно не веря себе, тихо воскликнула Анфиса Николаевна. - Вспомнила! - Она меня поцеловала, обняла и вдруг заплакала, потом вытерла глаза платком и сказала: - Не обращай внимания. Это я от волнения. Сегодня я всё окончательно проверю. Только вы с мамой ничему не удивляйтесь. - Вы заступитесь, если мама не разрешит мне спать на улице? - спросил я. - Будь уверен, - пообещала она, и я, несмотря на то что больно жгло плечи и ноги и ныла голова, начал устраивать сигнализацию и ловушки. 22 Из маминой дорожной коробки я достал две катушки ниток и натянул нитки так, что грабитель, подойдя к огуречным грядкам с любой стороны, обязательно должен был за них зацепиться. А концы ниток я решил привязать к большим пальцам на обеих ногах. Вдруг я усну? А так меня дёрнет за ноги, я проснусь, заколочу палкой по пустому ведру и подниму тревогу. Палку и ведро я поставил около раскладушки. Затем я наладил сигнализацию, которая, сработав, наделала бы много шума. У меня были с собой четыре ненадутых шара: зелёный, два красных и синий. Я их надул и положил в ямки под оградительной ниткой, с одной стороны грядок и с другой. А над шарами пристроил по доске с гвоздиками. Если бы грабитель, по моему расчёту, наступил на неё, шары бы бабахнули, а мы, пока он не успел опомниться, поймали бы его на месте преступления. Потом я замотал Кышу голову мокрой тряпкой, чтобы она у него меньше болела. В это время Анфиса Николаевна зачем-то развесила на верёвке тёплые вещи: байковое одеяло, варежки и пушистый платок. Я подумал, что она решила посвятить вечер борьбе с молью, и сказал: - Наша бабушка клала в шкаф ветки полыни, и моль туда не залетала. Вы тоже так сделайте. Но в ответ Анфиса Николаевна как-то странно сказала, скорей сама себе, чем мне: - Сегодня прохладный вечер... Значит, будет холодная ночь... холодная ночь... - И добавила: - Не удивляйся, Алёша. Я всё делаю, как надо... 23 Вскоре пришла мама. Оказывается, пока она прогуливала еле ходившего из-за ломоты в костях папу, в "Кипарисе" произошёл отвратительный случай. Папин сосед Федя, очень полюбивший кипарисовского павлина, заметил, что в павлиньем хвосте не хватает двух самых красивых перьев. Его все подняли на смех, но Федя клялся, что у него прекрасная наблюдательность и ошибка исключена. После ужина Анфиса Николаевна спросила у мамы: - Ирина, у вас с собой нет свитера? Желательно мужского. - Конечно, есть. Я сама его вязала, - сказала мама, достала из чемодана папин белый в синюю широкую полоску свитер и поинтересовалась было, зачем он понадобился. Но Анфиса Николаевна только ответила: - Спасибо. Не волнуйтесь за него! - и зачем-то повесила свитер рядом с байковым одеялом. Потом я незаметно от мамы попросил дать мне и Кышу димедролу от перегрева. Анфиса Николаевна удивилась, что я правильно назвал лекарство, и выдала нам две таблетки. После этого Анфиса Николаевна сказала, что, к большому своему сожалению, должна оставить нас одних и идти на дежурство. И, уговорив маму разрешить мне спать на улице, потому что ночной воздух Крыма - эликсир от всех болезней, ушла на дежурство. Но перед тем, как закрыть за собой калитку, обернулась, посмотрела на развешанные тёплые вещи и сказала: - Просто невозможно поверить... Но я верю! Таблетку для Кыша я растолок в большой ложке, размешал с водой, посадил его на колени, разжал зубы и влил лекарство подальше в горло, чтобы он его не выплюнул. Влил и сразу же дал заесть лимонной долькой. Кыш немного пофыркал, покашлял, помотал головой, но дольку съел. Я тоже выпил таблетку и лёг. Луны в небе не было, и оно испугало меня своей чернотой. И в этой чёрной пустоте стояли, не мешая друг дружке, яркие звёзды. Вдруг я увидел, что одна звезда стронулась с места и плавно полетела к Большой Медведице. Я крикнул: - Мама! Смотри! Звезда летит! Прямо над чинарой. - Ты меня напугал, - сказала мама, выглянув в окошко. - Это не звезда, а спутник. - Какой? - Наш "Космос", - сказала мама. - Как это ты определила? - спросил я. - Ты узнаёшь марки автомашин, а я - спутников. - Ладно, ладно! - сказал я. - Меня не обманешь. Спокойной ночи! - Я просто мечтаю о том, чтобы она была спокойной, - помечтала мама. - Только бы не было ночного боя с Волной! - Пусть попробует напасть на больную собаку! Я ей задам! - сказал я. 24 Утром меня разбудила мама. Я не сразу сообразил, почему это настало утро. Ведь мне не снились этой ночью сны. Я пошевелился. Плечи и ноги почти не жгло. - Алёша, открой глаза! - тревожным голосом говорила мама. Я открыл глаза. - Тормошу тебя целых пять минут! Вставай! Нас обокрали! Я мгновенно вскочил с раскладушки, протёр глаза и хотел бежать к огурцам, но мама остановила меня: - Смотри! Ни папиного свитера, ни одеяла, ни платка - ничего нет! А мы спали как убитые! Тебя самого могли унести! - Куда? - спросил я для того, чтобы что-то сказать. - Не задавай нелепых вопросов! Где Кыш? Боже мой! Его тоже нет! Кыш! Кыш!.. Всё! Я говорила, что собаку нужно оставить в Москве? - Говорила, - сказал я и заглянул под раскладушку. Кыш спал так же, как вечером, свернувшись в калачик. Он вроде бы не дышал. Я дотронулся до него. Он не вздрогнул и не пошевелился. - Кыш! - позвал я. Никакого ответа. Я поднёс к его влажному носу кость. - Сторож называется, - сказала мама. - Хорошо хоть, что самого не унесли! Я вытащил Кыша за две лапы из-под раскладушки, подул ему в ухо, и только тогда он, сладко зевнув, взвизгнул, открыл один глаз, удивлённо посмотрел на нас с мамой, встал и изогнулся потягиваясь. И, завиляв хвостом, откинул с глаз чёлку. Я понял, что он выздоровел. - Что теперь делать? - спросила мама. Я побежал к огурцам и удивился, убедившись, что нитки целы-целёхоньки, шары надуты, а огурцы не тронуты. - Нам ещё повезло. Моя сумка с деньгами лежала на открытой терраске, - сказала мама. Вдруг щёлкнул замок в калитке. И по дорожке быстро пошла к дому Анфиса Николаевна. За ней вприпрыжку неслась кошка Волна. - Вот... всё унесли, - виновато сказала мама. - Теперь я верю... Я знаю... Это ОН! - сказала Анфиса Николаевна. - Не беспокойтесь про свитер. Я возвращу его вам... Только ни о чём не расспрашивайте. Умоляю вас! Ладно? - Вы успокойтесь... На вас лица нет, - сказала мама. - Идёмте пить чай. И только она сказала эти слова, как в утренней тишине нашего сада раздался самый настоящий взрыв. Женщины вскрикнули, а Кыш припал от страха к земле. И на моих глазах Волна с душераздирающим "мя-яу", подпрыгнув на немыслимую высоту, зацепилась лапами за ветку персикового дерева и повисла на ней. Я понял, что Волна, обходя стороной Кыша, напоролась на мою воздушно-шаровую сигнализацию. Два шара, проколотые гвоздиками, взорвались и всех напугали. Кыш, однако, не стал лаять на Волну. Он сам испугался взрыва. - Да-а... - задумчиво сказала мама. - Отдых! Когда мы пили чай, я заметил, что она о чём-то хмуро думает и что настроение у неё по-прежнему тревожное... После завтрака Анфиса Николаевна проверила мою кожу, пощупала лоб и обрадовалась, что у меня ничего больше не болит, а лишь немного щиплет ноги. - Мы с Кышем спали как убитые и ничего не слышали, - сказал я. Анфиса Николаевна ответила: - Это и к лучшему. Димедрол - лёгкое снотворное. Но и без таблеток вы не проснулись бы... Этот человек - большой мастер бесшумной работы... Но ты тоже до поры до времени ни о чём больше меня не расспрашивай. Ладно? - Ладно, - неохотно сказал я. 25 Я помог маме помыть посуду, и мы пошли гулять. День был пасмурным. Ай-Петри заволокли чёрные тучи, и деревья раскачивал ветер. Папа, как и обещал маме вечером, ждал нас около входа в "Кипарис". Он от нечего делать протирал носовым платком глаза мраморному льву. - Привет! - сказал он. - Как дела? - Нужно переехать! - сказала мама. - Ночью с верёвки утащили зимние вещи и твой свитер... Он тоже висел на верёвке. - То есть почему он там висел? - возмущённо спросил папа. - Теперь поздно думать, почему твой свитер висел на верёвке. Анфиса Николаевна милая и добрая, но мне страшно. Я не понимаю, что происходит... Я боюсь... По-твоему, я отдыхаю? - Во-первых, нужно взять себя в руки! - сказал папа, пристально глядя на маму. - Тебе хорошо советовать! Ты здесь набираешься сил и здоровья, а мы теряем последние остатки! - всхлипнула мама. - Ирина! Возьми себя в руки! - ещё раз тихо и твёрдо сказал папа. - Взяла, - сказала мама. - А что ты скажешь вот на это: Кыш, который обычно чует во сне полёт пушинки, ночью, когда вещи снимали с верёвки, даже ни разу не тявкнул. Утром его насилу разбудили! И Алёша спал как убитый. И я - тоже. - Ничего удивительного: крымский воздух свалил вас наповал, - объяснил папа. - Мне кажется, что вся эта чертовщина не кончилась, а только начинается. Я предложила заявить в милицию, а Анфиса Николаевна в ответ засмеялась и говорит: "Ни в коем случае! Я во всём должна убедиться сама. Или - или! Через три дня всё выяснится!" Что ты на это скажешь? - Странно, конечно. Но я что-нибудь придумаю, - пообещал папа и заторопился. - Алексей, будь мужчиной. Кыш! Если ты ещё раз проспишь ограбление, я отдам тебя в цирк! Пока! Я на процедуры! - Он погладил маму по щеке и убежал. Мне показалось, что ему понравилось бегать. - Алексей! Я буду ждать тебя в машине! - обернувшись, крикнул папа. - В какой машине тебя будет ждать папа? - спросила мама. Я молчал. - Ах так? Значит, у вас от меня есть секреты? Вы собираетесь ездить над пропастью по горным дорогам? Меня прямо разрывало на части. Ведь папа просил не говорить маме, что он на десять минут раньше вылез из машины времени, а с другой стороны, мне не хотелось маме врать, когда она и так встревожена ночным происшествием. - Мам, ты не волнуйся, машина стоит на одном месте, - сказал я и уже не мог удержаться: - Но это машина времени, а не "Волга" и не "Москвич". Честное слово! И я рассказал, как папа потел, пыхтел и мучился во время силовой процедуры и как я досрочно перевернул песочные часы. - Ни в коем случае больше этого не делай! - велела мама и вдруг засмеялась: - Я попрошу Корнея Викентича увеличить твоему отцу нагрузки. А теперь идём звонить в Москву. 26 Пока мама разговаривала по телефону со своей подругой Люсей, мы с Кышем сидели под огромной чинарой. На стволе её виднелись свежие, вырезанные ножом слова: "Славные парни из Тулы. 1973". И вдруг я придумал, что нужно сделать! Ведь наверняка любители оставлять в Крыму свои фамилии действуют по ночам или на рассвете, когда все спят! Они тайком забираются с баночками краски и кисточками на прибрежные скалы и, дрожа от страха, малюют имена, фамилии, названия городов, институтов и дурацкие слова вроде: "Дышите глубже, братцы! Вострецов". Значит, нужно действовать лунной ночью или на рассвете! И, конечно, сообща с ребятами из патруля! Нужно застать на месте преступления хотя бы одного дикаря и показать Корнею Викентичу, потому что он говорил, что не встречал таких людей ни разу в жизни! Это будет операция "Лунная ночь". 27 - Ты не трусь, - сказал я маме, когда мы шли через парк к морю. - Через три дня Анфиса Николаевна всё выяснит. И мы будем спокойно отдыхать и купаться... Кыш! Фу! Иди сюда! Я увидел, как Кыш зашёл на газон, взял в рот витую ракушку с улиткой и хотел её раскусить. Услышав "Фу!", он выронил улитку изо рта, стал лапой кидать её по газону, как шайбу, и ко мне идти не собирался. Ему интересно было выманить улитку из домика. И вообще он был весел, приветливо заглядывал в лица прохожих, здоровался с собаками и радовался, когда ветер откидывал чёлку с его глаз. Ведь прохладу он любил больше, чем жару. И разве мы с мамой могли представить, что через каких-то полчаса он очутится на краю своей гибели... Мама несколько раз собиралась сходить со мной на пруды посмотреть белых и чёрных лебедей, осетров и золотых рыбок, но мы почему-то попадали не на те дорожки и приходили в другие места парка. И на этот раз мы вышли не к прудам, а к береговым скалам. На них с грохотом одна за другой накатывались волны. Над ними, словно после взрыва, к небу поднимались брызги, и ветром до нас доносило водяную пыль. А после удара волны наступала тишина, и в тишине хорошо было слышно шипение пены и приятный скрежет камешков, откатывающихся обратно в море. - Но это ещё не шторм, - сказала мама. - Шторм будет ночью. - Мама, может, сократим папино катание в машине? - спросил я, посмотрев на мамины часы. - Ни в коем случае. Пойдём на пляж! 28 Мы вдоль моря прошли к лечебному пляжу. "Кипарисники" не купались, а принимали воздушные ванны. Папин лежак пустовал. - Он в машине, вон там, - сказал я. - Давай подойдём и поговорим. - Мы должны помогать нашему отцу, а не оказывать ему медвежьи услуги, - ответила мама, но я-то знал, что папа ждёт моего прихода, и чувствовал себя неловко. Мы пошли на дикий пляж, посидели на лежаках, а Кыш, осмелев, начал заигрывать с волной. Когда она откатывалась, он бежал за ней следом по мокрой гальке и грозно лаял, как будто именно от него, шипя и ворочая камешки, волна убегала в море. А когда она снова накатывалась, он молча со всех ног мчался ко мне, забегал за спину, просовывал морду под мышку и выглядывал, выжидал и снова с лаем бросался волне вдогонку... Потом я сказал маме, что пойду и спрошу Федю про то, как он подружился с охотничьим псом. - Иди, а я немного почитаю, - разрешила мама. Всё-таки я подошёл к павильону силовых процедур и спросил у сестры, в машине ли папа. - Асанами занимается. Налево площадка, - сказала она. Я зашёл за угол и увидел на площадке, выложенной простыми досками, за небольшим ограждением папу и ещё трёх членов экипажа машины времени - толстяков Левина, Осипова и Рыбакова. Они сидели на досках, положив на колени руки, и, полузакрыв глаза, как-то странно дышали. Папа носом, с лёгким свистом, втягивал в себя воздух и немного погодя, сложив трубочкой губы, выпускал. Остальные - тоже. И так несколько раз. А Корней Викентич по радио давал указания: - Следите за дыханием!.. Ритмичней!.. Вдох!.. Пауза!.. Выдох! Сероглазов! Сливайтесь мысленно с бытием! Так! Радуйтесь каждой клеточкой вашего тела! Мне показалось, что на папином лице застыла улыбка, которой я раньше никогда не замечал. - Меняем позу! - дал указание Корней Викентич, и я наконец увидел, откуда он говорит. Это была застеклённая, возвышавшаяся над пляжем, словно капитанская рубка, кабина. Трое толстяков, папиных соседей, вдруг встали около стенки на головы, причём им не сразу это удалось, а папа продолжал сидеть с застывшей на лице немного глупой улыбкой. - Сероглазов! Принимайте следующую асану! Вы что, попали в нирвану? Вы слышите меня? - Папа сидел на месте и улыбался. - Молодой человек! Выведите, пожалуйста, вашего папу из нирваны! Сообразив, что Корней Викентич обратился ко мне, я залез на площадку и стал расталкивать папу: - Проснись! Выходи из нирваны! Папа! Папа! - Что?.. Что?.. Ах да! - Папа вдруг вскочил с места, подбежал к стенке и с четвёртой попытки встал вверх ногами, а я подошёл и спросил: - Скажи, пожалуйста, что такое "асана"? - Это положение, в котором я нахожусь в данный момент, - ответил папа, и голос у него, оттого что он стоял на голове, был каким-то странным. - А что такое "нирвана", в которую ты впадал? - Нирвана - по-индийски "блаженство". Сию секунду уходи! Мне же тяжело говорить! - взмолился папа, и я от него отошёл. В этот момент Корней Викентич объявил по радио: - Внимание! Собака в море! В море тонет собака! Где спасатели? Молодой человек! Это, по-моему, ваша собака! 29 Я бежал к берегу, стараясь разглядеть в волнах Кыша, и одновременно искал глазами лодку, или катер, или спасательный круг. - Собака за волноломом! Прямо за волноломом! - сказал по радио Корней Викентич. Меня обогнал Федя. Он выбежал на край волнолома, подождал, когда накатит волна, и нырнул через белую стенку брызг в воду. И тогда с волнолома я увидел маленького серого Кыша. Он плыл не к берегу, а наоборот, в море, волны поднимали его и бросали вниз и несколько раз накрывали, но он выплывал, встряхивал головой и, наверно выбиваясь из последних сил, плыл дальше. Я не помню, кричал я ему или нет. Я только молил про себя: "Держись, Кыш... Не захлёбывайся... Держись... Ещё немного... Вон плывёт Федя... Он спасёт тебя!" Федя плыл быстро-быстро, нагнув голову и так сильно работая ногами, что за ним, как за катером, тянулся белый бурунчик. Он был совсем близко от Кыша, рукой подать! Он схватил бы его за уши, но в этот момент барашек волны ударил Кыша прямо в нос, накрыл с головой, и Федя не мог понять, где он. Тут я закричал от ужаса, на секунду зажмурился, и меня кто-то взял на руки. Когда я открыл глаза, сидя на руках у папы, в море не было видно ни Феди, ни Кыша. - Тихо, тихо... Не кричи... Успокойся, - сказал папа. И вдруг Федя вынырнул с Кышем в одной руке, хватанул ртом воздуха и лёг на спину отдышаться, держа мою любимую собаку над собой. Я заревел от счастья и от благодарности Феде. Он плыл к берегу то на спине, то на боку, перекладывая Кыша из одной руки в другую, и мне видно было с волнолома, как мокрый, жалкий, худенький Кыш дрожит с головы до ног от холода и пережитого страха. А волны были такими большими, что выбраться на берег было не просто. Вот огромная волна бросила их обоих к берегу, но Федя не плыл, а просто, держась на воде, ожидал другую волну. На её гребне он и влетел вверх тормашками на гальку и, когда волна ещё не совсем схлынула, отбросил Кыша подальше от себя. - Кыш! Кыш! - закричал я и, спрыгнув с папиных рук, побежал по волнолому ему навстречу. Не успевшего ещё ни разу встряхнуться, я его обнял и прижал к себе, чтобы согреть, и, всхлипывая, говорил: - Дураша... Ну как же ты так, дураша? Нас обступили отдыхающие, папа тряс Феде руки, а Корней Викентич, прибежав, спросил у меня: - Каким образом собака очутилась в море? - Не знаю. Я не видел... Я же выводил папу из... этой... нирваны, - сказал я. И тут Торий спокойно рассказал всем, как Кыш запрыгнул на волнолом и подошёл к самому краю. Конечно, первая же волна затопила с боков волнолом и унесла Кыша в море незаметно для него самого. - Очевидно, для того, чтобы не попасть под удар о бетон, собака поплыла подальше в море, - кончил свой рассказ Торий. - Почему же вы сразу не подняли тревогу? - спросил его Милованов. - Стояли и созерцали! - зло добавил Василий Васильевич. - Я считал, что в этом нет никакой необходимости. Животные руководствуются инстинктом и спасаются обычно без помощи человека, - сказал Торий. - Тем более, пёс умеет плавать. Милованов и Василий Васильевич, ничего больше не сказав, посмотрели на него и отошли в сторону. - Внимание! Всем продолжать приём воздушных ванн! - сказал Корней Викентич. - Сероглазов и компания, прошу на площадку йогов! А вы, - он подошёл ко мне, - возмутительно бросаете на произвол судьбы собаку. Идёмте, я дам вам обоим валерьянки! - Алёша, сегодня у меня с тобой и мамой будет очень серьёзный разговор, - зловеще тихо сказал папа. - Кстати, где она? - Она осталась читать. И Кыш был с ней, - сказал я. Папа, заиграв желваками, ушёл. Я хотел поблагодарить Федю, но не увидел его. Он куда-то пропал. Корней Викентич дал мне в медпункте выпить каких-то капель. Потом влил такие же в горло Кыша и, кроме того, поднёс ему к носу ватку с нашатырём. Кыш всё ещё дрожал у меня на руках и повизгивал. - Корней Викентич, - сказал я, - я вас буду любить и уважать, даже когда постарею. И Кыш тоже. Не ругайте нас. Я обязательно сделаю вам что-нибудь приятное. И Кыш тоже. - Я вас ругать не буду, - сказал Корней Викентич. - Но очень прошу не мешать моей трудной работе с вашим папой, находящимся в весьма плачевном состоянии. Идите - и впредь осторожней с морем. - До свидания! Спасибо вам. Мы больше не будем. А можно мне иногда смотреть, как папа стоит на голове? - спросил я. - Иногда можно... но исключительно иногда, - разрешил Корней Викентич, закашлялся, закрылся платком, плечи у него затряслись, и мы ушли. 30 Феди всё так же не было ни в море, ни на его лежаке. Я побежал с Кышем на руках к маме. Оказывается, она крепко спала, подложив под щёку книжку, и ей не мешал шум моря и кричащие рядом мальчишки. Наверно, Кышу стало скучно, когда она уснула, и он пошёл самостоятельно погулять. И чуть-чуть не догулялся. Я обрадовался, что мама ничего не знает о случившемся, и решил всё от неё скрыть. Она и так достаточно переволновалась за эти дни. Ко мне подошли мальчишки и девчонки из пионерского патруля. - Бедняга! - сказала девчонка, погладив Кыша по голове, и он лизнул ей руку. "Значит, добрая", - подумал я. - Теперь ему никакой шторм не страшен! - сказал один из мальчишек, а тот, у которого был бинокль, посоветовал мне сделать медаль, написать на ней "За спасение утопающего друга людей" и подарить Феде. Мне сразу ещё больше захотелось с ними подружиться, хотя все они были старше, и я спросил: - Знаете, что такое операция "Лунная ночь"? - Выкладывай! - велел мальчишка с биноклем. - Только отойдём в сторонку, - предложила девчонка. Но перед тем, как рассказать им про мой план поимки варвара, я спросил, как их зовут. Худого, белобрысого, но очень загорелого мальчишку звали Севой, другого, с биноклем, - Симкой, а девчонку - Верой. - А как твоё полное имя? - спросил я у Севы. - Севастополь. Дотошный ты человек! А его - Симферополь. Мы близнецы... Рассказывай. Я выложил им всё про ночную засаду и предложил взять с собой фотокорреспондента. А ещё лучше - послать телеграмму в "Фитиль", чтобы приехали с кинокамерой, и мы бы все вместе застукали "художников". - Нужна твоя операция "Фитилю"!.. - Одного или двух поймаем, а сотни будут себе разрисовывать наш Крым, как раньше! Мы хотим обезвредить типов почище твоих рисовальщиков. - Ну, а что вы на это скажете? - Я, в отчаянии от того, что они не заинтересовались моим планом, сообщил: - У павлина из хвоста украли два пера! Они считаются драгоценными... - Ка-ак? - ахнули все трое разом. - Вот так, - довольный, что их проняло, сказал я. - Федя, который спас Кыша, специально их вчера сосчитал, а сегодня двух недосчитался. Оказывается, кипарисовский павлин, которого звали Павликом, был подшефным животным пятого класса. Они изучали его повадки, характер, составили "график распускания хвоста" и выяснили много интересного. О жизни Павлика было написано сочинение, которое так и называлось: "Жизнь павлина". Для него ребята сами построили летний дом, а зимой он жил в закрытой оранжерее... - Я наизусть знаю все его пёрышки! - сказала со слезами на глазах Вера. - Надо их пересчитать. Вдруг ошибка? - Это мы так не оставим! - сказал Симка. - Раз уж он два пера выдрал, то ему ещё захочется. Надо около Павлика поставить пост, - предложил Сева. - Только посекретней, чтобы не спугнуть того типа, - сказал я. - Кыш у меня - ищейка. Если нужно, он с удовольствием пойдёт по следу. - Спасибо, Алёха, - сказал Симка. - Мы к тебе придём. - А вы знаете, где я живу? - спросил я. - Ха-ха! - ответила Вера. - Мы всё знаем. Они забрали свои маски и ласты и ушли, а я пошёл будить всё ещё крепко спавшую маму. Кыш поднялся по лесенке и ждал нас наверху, подальше от моря. 31 Когда мы возвращались домой, к нам подошли две девушки и сказали, смотря на Кыша: - Простите, это он? Тот самый? - Бедняга! - Молодец! - Я бы на его месте умерла от страха! Мама слушала все эти слова, ничего не понимая, и в конце концов мне пришлось рассказать ей, как волна смыла Кыша в море и как Федя мужественно спас его в самый последний момент от верной гибели. Несмотря на то, что всё страшное было уже позади и Кыш, просохший на ветру, бежал рядом с нами и радовался жизни, на маме после моего рассказа лица не было от переживания. - Это я его проспала... Я этого себе не прощу. - сказала она. - Ты ни при чём. Он сам виноват. С морем не шутят, - успокоил я её. - Вот, допустим, ты отвернёшься сейчас, а я возьму и спрыгну с мостика вниз. Ведь это же я буду виноват, а не ты. Верно? - От твоих примеров мороз по коже продирает, - сказала мама. - А главное, меня пугает то, что каждый день происходит что-нибудь необъяснимое и странное. Когда мы вернулись, Анфисы Николаевны не было дома. Кошка Волна спешила долакать из своей миски молоко. Я видел, как Кыш направился к Волне, виновато опустив голову и виляя хвостом. А Волна, изогнувшись, шипела, как будто остужала горячее молоко, и от миски отходить не собиралась. Кыш присел метрах в двух от неё и что-то миролюбиво проскулил. По-моему, он рассказал Волне, как чуть-чуть не погиб и что жизнь, оказывается, так прекрасна, что по сравнению с ней все их войны - чепуха и что нужно дружить и радоваться. Волна, перестав шипеть, с большим удивлением слушала Кыша, а он, чтобы она не испугалась, пополз на животе к миске. Волна занесла было лапу, чтобы смазать Кыша по носу, но передумала, попятилась назад, а Кыш спросил у неё: "Можно, я попью молока? Тут немного совсем осталось. Ведь мне сегодня было так страшно!" Мы с мамой, стараясь не расхохотаться, наблюдали за ними и старались угадать, чем всё это кончится. Волна, давая понять Кышу, что ей молока ни капельки не жалко, присела в сторонке, готовая в любой момент улизнуть. Я понимал, что кошка - это не собака, и так вот сразу подружиться с Кышем не может и что она всё ещё подозревает его в коварстве. Долакав молоко, Кыш улёгся недалеко от Волны и с полным доверием к ней закрыл глаза: ему захотелось спать. - Вот видишь, - сказал я маме, - они почти помирились и, может быть, теперь не будут устраивать ночью шурум-бурум. - Посмотрим... посмотрим, - вздохнула мама. 32 После обеда мы гуляли по Алупке, и мама купила мне тёмные очки. Но смотреть сквозь них на Ай-Петри, деревья, цветы, и небо, и море мне не хотелось. Мне приятно было видеть всё в настоящем свете... Потом мы поднялись к Верхней дороге. Под нами зеленели виноградники, а в них серели бетонные столбы, похожие на противотанковые надолбы. Над Ай-Петри всё ещё хмуро висели клочья чёрных туч. Погуляв как следует, мы спустились вниз и вышли на Верхнюю дорогу, когда в Алупке загорелись первые огоньки. Подойдя к дому, я увидел почему-то убегавшего от нас по Светлой улице папу и крикнул: - Папа! Ты куда? Папа! Тогда он развернулся, побежал нам навстречу и, подбежав, спросил: - Зачем ты кричишь на всю улицу? - А зачем ты от нас убегаешь? - сказала мама. - Я убегаю не от вас, а от инфаркта, инсульта, атеросклероза и прочей дряни, - объяснил папа, - и, главное, мне это начинает нравиться. Честное слово! - Скоро ты станешь абсолютным чемпионом мира по бегу от инфаркта, - сказала мама папе, открыв калитку. Они сели на лавочке перед домом, а меня мама попросила поставить чайник и накрыть на стол. Это означало, что у моих родителей секретная беседа. Я обиделся и, чтобы не думали, что я подслушиваю, включил радио, накрыл на стол и начал красными чернилами сочинять письмо Снежке. Я почти успел написать о спасении Кыша. Отвлёк меня папа. Он стал расхаживать по комнатам и долго рассматривал военные фотокарточки Анфисы Николаевны. Маме уже при мне он сказал: - Успокойся. Странного действительно произошло более чем достаточно. Но мы иногда не понимаем других людей, не понимаем их поступков, а потом всё очень просто объясняется. Подождём ещё три дня. - Тебе хорошо. Ты не с нами. А я теперь боюсь любого шороха. Мне не нужен такой отдых! - сказала мама. - Ирина, тебе нужно убегать от нервного состояния. Каждый день по полчаса, - сказал папа. - Между прочим, у нас в палате тоже напряжённейшая атмосфера, а я не раскаиваюсь. - Почему напряжённейшая атмосфера? - тут же спросил я. - Торий и Федя цапаются, как кошка с собакой. Спорят о красоте. Это раз. Затем подозрительно ведут себя Василий Васильевич и Милованов. Между прочим, все они, кроме Тория, мне глубоко симпатичны. - Расскажи, почему они подозрительно себя ведут? - попросил я. - Пожалуйста, не забивай ему голову всякими подозрениями, - сказала мама папе. - Он и так вообразил себя сыщиком. - А проспал всё на свете, - усмехнулся папа. - Даже мой свитер. Он вдруг посмотрел на часы, снял на наших глазах ботинки и брюки и в той же самой позе, что утром на площадке, поджав под себя ноги по-турецки, сел прямо на пол. При этом он со свистом вдыхал воздух носом, а выдыхал ртом. Папин взгляд был устремлён мимо нас с мамой куда-то вдаль. Потом, снова взглянув на часы, папа неподвижно растянулся на полу. Потом встал около стены на голову, продолжая странно дышать и блаженно улыбаться. Мама, сжав руками щёки, наблюдала за ним. В этот момент возвратилась домой Анфиса Николаевна. Она ни капли не удивилась, увидев стоявшего вверх ногами папу, и сказала: - Добрый вечер! Продрогла. Хочется чаю. Покрепче. - Извините, - сказал папа, встав с головы на ноги. - Ну что вы! Системой Корнея Викентича меня не удивишь, - ответила наша хозяйка. После этого, отказавшись пить чай, папа побежал на ужин. А мы с Анфисой Николаевной ужинали молча и, наверно, думали об одном и том же: что же нас ожидает через три дня, и скорей бы уж они прошли. Ночью я спал в комнате. Ложиться на улице мама мне категорически запретила. Кошка мирно улеглась на подоконнике, а Кыш под раскладушкой. Он будил меня несколько раз, потому что ворочался всю ночь и повизгивал: конечно, ему снилось, как огромная волна уносит его в открытое море и он идёт ко дну в вечную темноту, всё глубже и дальше от солнца и синего неба. 33 Рано-рано утром Кыш залаял и разбудил меня окончательно. Он просил выпустить его на улицу прогнать кого-то чужого. Я велел Кышу помолчать и дать поспать маме с Анфисой Николаевной и вышел вместе с ним из дома. - Алёшка! - Иди сюда! Быстрей! Я по голосам узнал Севку и Симку. Веры с ними не было. - Послушай, сможешь днём подежурить вместо Верки? А она сбегает пообедать, - спросил Сева. - Смогу, - ответил я, даже не поинтересовавшись, где дежурит Вера. - А мать тебя отпустит? - спросил Симка. - А почему же не отпустит? - сказал я уверенно. - Верка лежит в засаде и охраняет Павлика, - объяснил Сева. - Ты примерно в час дня сменишь её. Верке инструктировать тебя будет некогда. Так что учти: если заметишь, как кто-нибудь сделает попытку вырвать у Павлика перо из хвоста, так сразу фотографируй и убегай. У неё там есть "Зоркий" и вспышка. Понял? - Понял. А бинокль вы мне дадите? - сказал я. - Насмотришься в другой раз. - А вы сами куда идёте? - спросил я. - Не задавай лишних вопросов. Дотошный ты человек, - ответил Сева. Они ушли. Я проверил заграждение около огурцов. Всё было на месте. И нитки, и оставшиеся два шара. - Вот так, Кыш, - сказал я, решив убрать шары и нитки. - Зря мы огород городили. Это преступление так и будет нераскрытым. После завтрака мама сказала Анфисе Николаевне: - Прямо не верится, что ночь прошла спокойно. По-моему, если написать в "Юный натуралист", как Кыш подружился с кошкой... честное слово, не поверят! - Но ведь дружит в зоопарке собачка со львом, - сказал я. - И он её не ест вот уже сколько лет. - Зоопарк - другое дело. Там, возможно, звери дружат от тоски, - объяснила мама. Анфиса Николаевна, позавтракав, сказала маме: - Вы, наверно, пойдёте гулять? А я возьмусь за обед. - Но ведь у нас есть обед! - удивилась мама. - И борщ и котлеты с тушёной капустой. Даже кисель есть! - Я должна приготовить другой обед, - сказала Анфиса Николаевна. Мама обиженно промолчала и стала собираться. Тогда Анфиса Николаевна обняла её за плечи и успокоила: - Ирина, вы чудо, а не повариха. Не обижайтесь. Я ничего не могу объяснить, но мне нужно приготовить другой обед. Без тушёного мяса... без киселя... Обед невкусный, но единственно необходимый. И потом, я вас очень прошу: не возвращайтесь до четырёх часов. Ладно? - Понимаю... понимаю, - сказала мама. Но я был уверен, что она ничего не понимает так же, как и я, и по дороге на почту спросил: - Может, она после войны такая... странная? - Нет. И как тебе не стыдно так думать? Я и сама ничего не понимаю. - А почему ты сказала, что понимаешь? - Из чувства такта. Вот почему. - Что значит "чувство такта"? - спросил я. - Это когда говорят неправду? - Господи! Почему я не уехала одна в какую-нибудь глушь! Я же имею на это право раз в году! - вместо ответа на мой вопрос с отчаянием воскликнула мама, и я решил её не расспрашивать больше во время отпуска ни о чём. 34 У подъезда почты я увидел пойнтера Норда. На нём был новый кожаный ошейник с медными пластинками, и сам Норд выглядел помолодевшим и весёлым. Кыш подошёл, обнюхал этот ошейник и посмотрел на меня: "Я хочу такой же! Мой старый и некрасивый!" - означал его взгляд. - Не завидуй. Зависть - плохое чувство. Так нас учат в школе, - сказал я Кышу. - Стыдно. Сиди здесь и никуда не уходи. И вообще надо уметь носить вещи! Ошейники прямо горят на тебе! На почте меня сразу окликнул Федя: - Привет! Вот почитай, что я втолковываю своей жене. - Он протянул мне листок с текстом телеграммы, - Пошлю "молнией". - "Фантастических обстоятельствах приобрёл пойнтера трёхлетку кличке Норд масти какао крошками снега утки озере наши люблю никогда целую либо семьи Ёшкин", - прочитал я медленно вслух и, не поняв конца телеграммы, спросил: - Что значит: "Люблю никогда целую либо семьи"? - В телеграмме, - объяснил Федя, - особенно в "молнии", слова надо пропускать, экономить денежку. Вот и получится: "Люблю, как никогда. Целую крепче, чем когда-либо, глава семьи Ёшкин". Ясно? - Здорово! - засмеялся я. К нам подошла мама, получившая денежный перевод с работы, и сказала Феде: - Здравствуйте! Спасибо! Мы никогда не забудем того, что вы сделали для Кыша и для всех нас. Ведь это я виновата. Я его проспала. Спасибо! Федя до того засмущался, что как-то весь согнулся, пробормотал: - Я что... Долго ли умеючи... - и пошёл к окошку телеграфа. 35 - Что мы будем делать до четырёх часов? - спросила у меня мама. - Купаться нельзя. Слышишь, море шумит? И холодно. Всё одно к одному! Всё как назло! - Ну чего уж такого плохого случилось? - сказал я. - Ещё у тебя весь отпуск впереди. И выспалась ты сегодня. - Первый раз за несколько дней... Поедем на теплоходе в Никитский сад! Прекрасная идея! Там и пообедаем в шашлычной. Едем! Я обрадовался, потому что мама ещё в Москве много раз рассказывала по фотокарточкам о Никитском саде, где растут тысячи разных деревьев и кустов со всего земного шара, и мне так захотелось увидеть сосну Монтесумы, бамбук, банан, а самое главное - дерево, которое росло ещё до того, как образовался каменный уголь - гингкго. Название врезалось в мою память, и я иногда повторял его, словно посасывая под нёбом зелёную карамельку: гингкго... гингкго... гингкго... Я даже спорил со Снежкой, что ей никогда не выговорить это слово правильно двадцать раз подряд... Я обрадовался ещё и поездке на белом теплоходе, но тут же вспомнил, что должен сменить Веру, охранявшую павлина Павлика, и сказал маме: - Давай поедем в следующий раз. Я боюсь, меня будет подташнивать на море. - Это верно. И вообще в шторм пароходы не ходят. Я совсем забыла. А в автобусе париться неохота, - согласилась мама. - И потом, надо бы поехать вместе с папой. Без него неудобно, - сказал я, и мы пошли смотреть Воронцовский дворец. Во дворце мне больше всего понравились белые львы из каррарского мрамора. Их было шесть. Два спали, два стояли, а два держали лапы на шарах, как будто собирались играть в футбол. И под носом одного спящего льва, назойливо жужжа, как электробритва папы, летал шмель. Кыш несколько раз подпрыгивал и тявкал на шмеля. Шмель взлетел повыше. Кыш злился сильней и сильней. Я, хохоча, наблюдал за его дуэлью со шмелём, и дело кончилось тем, что шмель ужалил Кыша в нос. Я не заметил, как это произошло, а только увидел, как он взвыл, бросился к клумбе и стал рыть носом землю. И подвыванье его доносилось глухо, как из-под земли. Мама, слушавшая объяснение экскурсовода, тут же прибежала и с испугом спросила: - Что с ним? Почему вас нельзя оставить одних? - Его укусил шмель. - А ты где был? - Здесь. - Но ты же мог отогнать шмеля! - Зачем его отгонять? - сказал я. - Шмель летал и никого не трогал. Кыш первый к нему пристал. Вот и получил. - Товарищи! Это безобразие! - сказал экскурсовод. - Попросите собаку покинуть клумбу! Экскурсанты засмеялись. Я за ошейник оттащил Кыша от клумбы. Выть он перестал, но, фыркая, отряхивал лапой землю с носа. 36 Мама пошла во дворец первой, потому что вместе мы не могли пойти из-за Кыша. Я сидел на скамейке в тенёчке, смотрел на каменные стены ограды, увитые плющом и диким виноградом, и думал, что действительно каждый день с Кышем что-нибудь случается. То из-за кошки Волны он чуть-чуть не стал заикой, то заноза, то тонул, то перегрелся на солнце, а теперь его ужалили в нос! Если так и дальше пойдёт дело, то у него начнут пошаливать нервишки, и мы привезём в Москву инвалида. А может быть, он совсем отвык от дикой собачьей жизни и изнежился в домашних условиях? Что, если Кышу тоже возвратить облик настоящей собаки, которой всё нипочём: и занозы, и ночные нападения кошек, и солнце, и море, и всякие шмели? Хорошо бы! Но как? Додуматься до этого я не мог. Кыш забрался под скамейку, фыркал там и тёрся носом о мою сандалию... - Перед входом во дворец надень чувяки, - сказала мне мама, вернувшись. - В залах ничего не трогай руками, не ходи с высунутым языком и не садись на антикварную мебель. - А что же тогда можно делать во дворце? - недовольно спросил я. - Неохота мне туда идти. - Там интересные картины и скульптуры, великолепная отделка стен, потолков и красивый паркет. - А буфет есть во дворце? Или столовая? - с надеждой спросил я. - Там несколько буфетов и прекрасная столовая. В общем, иди и постарайся запомнить, что ты видел. Тебя же обязательно спросят ребята в школе, - сказала мама. 37 Я вынул из ящика у входа войлочные чувяки с длинными тесёмками, надел их, предъявил билет и зашёл во дворец. Там было много народу. Все тихо ходили на цыпочках, смотрели вверх на красивые потолки, вбок на красивые стены и вниз на красивый паркет, сделанный из ценных пород деревьев. Сразу три экскурсовода что-то объясняли. Я узнал, Что дворец построили крепостные крестьяне для графа Воронцова и его жены. Я ходил по залам и думал: "Зачем графу и его жене нужно было столько комнат? У нас в Москве двухкомнатная квартира, и то мы в ней живём втроём да ещё с собакой и не жалуемся". Потом я подошёл к дежурной и спросил: - Скажите, пожалуйста, где здесь буфет? - Налево в следующей комнате, - ответила она. Я зашёл туда и увидел толпившихся у огромного красивого буфета людей. Буфетчицы около него я что-то не заметил, а мне очень хотелось купить конфету и стакан лимонада. И вообще в буфете, наверно, был перерыв. Тогда я спросил у другой дежурной, как пройти в столовую, и она показала мне дорогу. В столовой тоже толпилось вокруг громадного стола много экскурсантов, и я никак не мог найти, кто последний, хотя спросил человек десять. Запахов еды я тоже не учуял. Наконец какой-то парень сказал мне: - Здесь теперь последних нема. Все первые. Я протолкался к столу и увидел, что на нём ничего нет, кроме серебряных вёдер для шампанского, которое, как объясняла экскурсовод, лилось здесь с утра до вечера рекой, пока рабочие и крестьяне не прекратили это безобразие. Я понял, что мама нарочно меня разыграла с буфетом и столовой, и пошёл искать выход. И вдруг около мраморной скульптуры какой-то красивой женщины я увидел Милованова - папиного соседа по палате. Он почтительно и робко, как я перед завучем, стоял перед скульптурой красивой женщины и тихо говорил ей: - Вот так, милостивая государыня, много с тех пор воды утекло. Я подошёл и поздоровался. Милованов как-то странно уставился на меня, словно вспоминал, кто я такой и где и когда мы виделись. - Я Алёша, сын Сероглазова, - подсказал я. - Да... да, прости, пожалуйста, я замечтался. Здравствуй! - Милованов улыбнулся и обнял меня. - Нравится дворец? - Ничего, - сказал я и спросил, показав на скульптуры: - Зачем вы с ними говорили? - Видишь ли... я изучаю жизнь Пушкина и... как бы тебе объяснить? Я, в общем, попытался представить себя на его месте. Понимаешь? - Конечно. Я сам представлял себя на его месте, когда вызывал на дуэль Рудика Барышкина. - Расскажи, пожалуйста, из-за чего? - попросил Милованов, и оттого, что он попросил серьёзно, я рассказал, как Рудик с дружками украл маленького Кыша, как мы его искали, нашли и выручили, а потом я бросил в Рудика папину перчатку, но он испугался идти на дуэль. Милованов поблагодарил меня за рассказ. Его кто-то окликнул. Мы попрощались. Я вышел из дворца, но забыл снять чувяки и возвратился обратно. Мама весело смеялась надо мной, а Кыш бежал следом и теребил болтавшиеся тесёмки. Про укус в нос он успел забыть. 38 Мы пошли гулять по парку. Мама спросила: - Ну как буфет? - Буфет как буфет. Очередь, правда. Я выпил лимонада с вафлей. - Разве во дворце действительно есть буфет? - А как же! Он находится в подвальчике, где раньше умирали от голода и холода домработницы и кучера карет, - соврал я не моргнув глазом, но мама засмеялась. Потом мы забрались на Хаос. Вот это мне понравилось! Тут было столько навалено большущих валунов и скал, что я сам себе показался лилипутиком! Камни были шершавые, ноги по ним не скользили. Мы смотрели на штормовое море, а самые высокие кипарисы, кедры и платаны покачивали зелёными макушками вдали под нами... - Правда, Хаос прекрасен! - воскликнула мама. - А почему, интересно, в Москве ты говоришь совсем другое? - спросил я. - Почему у тебя у самой всё наоборот? - Не понимаю! - удивилась мама. - В Москве ты говоришь: "Алёша! Мне жить не хочется, когда я прихожу с работы и вижу, что дома - хаос!" - сказал я, и мама, смутившись, задумалась. - Сравнил! - немного погодя сказала она. - Одно дело - хаос в природе, а другое - дома. И потом, у тебя есть голова на плечах, и ты должен подумать, перед тем как перевернуть весь дом вверх ногами. А природа неразумна. Поэт Некрасов сказал, что в ней вообще безобразия не бывает. - Вот и я хочу быть неразумным! - сказал я. - Но почему? - Если я стану неразумным, как природа, то во мне тоже не будет никакого безобразия. Мама на секунду закрыла глаза и покачнулась, как будто у неё закружилась от моих слов голова. Я поддержал её, заверил, что хочу быть неразумным понарошку, и спросил: - А разве вулканы и землетрясения в природе - не безобразие? А саранча? А тайфуны? - Безобразие! - согласилась мама. - Но природа делает их не назло людям, она не может иначе. А мы, люди, делаем всякие безобразия, хотя можем не делать их. Посмотри вокруг! Нет камня, на котором бы не были намалеваны разные имена и фамилии! Я пригляделся к Хаосу. На камнях краснели, голубели, зеленели и оранжевели сделанные масляной краской подписи: "Вовча и Витёк из Киева", "Вася с Курской Аномалии", "Любка", "Семья Гундосовых", "Реваз", "Клава! Эх, Клава!", "Люди! Поддерживайти в хаоси абрасцовый парядак! Алик!" - Я и то без ошибок постарался бы написать! - сказал я, и мне вдруг самому захотелось на камне голубыми буквами сделать надпись: Я ЛЮБЛЮ ПАПУ, МАМУ, КЫША, ВСЕХ ЛЮДЕЙ И ПРИРОДУ! АЛЕША. И только я это захотел сделать, как вдруг вспомнил тот день, когда Федя покупал в хозяйственном магазине масляную краску с кисточкой и ещё отказался ответить продавцу, что он собирается красить... "Вот это да! Неужели он купил масляную краску для... этого?" - подумал я. 39 После карабканья по Хаосу мы спустились к прудам. Их было два. В одном плавали неподвижные, словно ветром стронутые с места чёрные лебеди с красными клювами. А в другом - два белых лебедя. Дети и взрослые кидали им куски булок и баранок, но лебеди, наверно, были сыты и поглядывали на размокшее в воде лакомство свысока. И странно было, что булки и баранки постепенно куда-то пропадали на наших глазах. - Это рыбки, - объяснила мама. Я пригляделся к зеленоватой воде и увидел золотых рыбок. Они пикировали вверх, склёвывали лебединую пищу и медленно опускались на дно. Внезапно они бросились врассыпную, и я увидел медленно плывущую длинную тень. - Это осётр, - объяснила мама, а Кыш, поглядев в воду, залаял. Я разглядел острый, загнутый нос и щитовидные пластинки на голове, спине и боках. Осётр был похож на подводную лодку. Он что-то выискивал на дне, а на поверхность ни разу не поднимался. По берегу, любуясь им, ходила толпа отдыхающих, и мы тоже. Потому что уж очень он был красив! И когда осётр долго отдыхал на одном месте, я услышал голоса двух бородатых, с волосами до самых плеч парней, стоявших рядом. На шеях у них болтались клешни крабов. - На вертеле он будет в большом порядке! - негромко сказал один из них. - Вертел возьмём в шашлычной. - Голову, хвост и брюшко заделаем в ухе, - сказал второй. - Девочки оближут пальчики! - Возьмём на прокат подводное ружьё! Понял? - Старик, ты гений. Миллион лет назад ты был бы вождём нашего племени! Ура! - Нет, ружьё не годится. Темно. Придумаем что-нибудь другое. Сегодня в два ноль-ноль. - А вдруг... нас засекут? - Что? Вздрогнул? - Но ведь возможен такой вариант? - Тому, кто на нас рыпнется, я не завидую, - зловеще сказал тот, которого звали "Стариком". - Это дело будет нашей лебединой песней! Успокойся, Жека! - А лебедей едят? - спросил Жека. - Можно попробовать. Ну, пошли! До встречи, рыбка! - "Старик" помахал рукой проплывшему мимо осетру. 40 Я отошёл к маме, читавшей на скамеечке книгу, присмотрелся к любовавшимся осетром и золотыми рыбками людям и подумал: "Ну нет уж! Вы у меня не оближете пальчики! Я спасу чудесную рыбу, а заодно и лебедей! Не бойся, осётр!" Про Веру я чуть не забыл, и когда спросил у мамы, который час, было уже четверть второго. Отпустит она меня или не отпустит подежурить за Веру, я не знал и поэтому схитрил: - Пойдём переоденемся. Вышло солнце, и я запарился. - Нам нельзя до четырёх часов возвращаться домой, - недовольно сказала мама. - И Кышу жарко. Вон как он дышит. - А я не взяла купальника, - пожалела мама. - Пошли бы на пляж. - Знаешь что? Ты ведь хотела сходить в кино на "Десять заповедей дьявола". Вот и иди. Всё равно меня не пустят. А я пойду в "Кипарис" и до четырёх часов оттуда - ни шагу! Честное слово! - Это мысль, - сказала мама. - А Кыш? - Он пойдёт со мной, и ровно в четыре мы встретимся у льва из "Кипариса". - Договорились. Но смотри, без всяких фокусов. - Только, пожалуйста, не волнуйся на каждом шагу, - сказал я. 41 В "Кипарисе" был обеденный час. По главной аллее ходила только пожилая сестра и натыкала на железный прут жёлтые листья, падавшие с магнолий. Меня и Кыша она не заметила. Мы подошли к зелёному павлиньему домику. - Нагнись сюда! Нагнись! - тихо позвала меня Вера. - Я здесь! Она лежала в зарослях какой-то серебряной густой и высокой травы рядом с домиком. И в руках у неё был... бинокль! - Иди обедать, - сказал я. - Здравствуй! - Ложись на моё место... Привет! Тише ты. Не шурши. Держи бинокль. (Я улёгся на соломенную подстилку.) Приду через час. Слева от тебя аппарат со вспышкой. Он настроен. Как заметишь, что к хвосту тянется кто-нибудь, так прицеливайся и щёлкай. - А где же павлин? - спросил я. - Возьми глаза в руки! Вон он! Мы его привязали за ногу. Павлин Павлик медленно ходил вдоль подстриженного кустарника и был незаметен на его фоне. Хвост он не распускал и, наверно, тосковал по похищенным перьям... Когда Вера ушла, я велел Кышу лечь рядом и помалкивать. Он, высунув язык и подняв уши, наблюдал за павлином, а я смотрел в бинокль на зубцы Ай-Петри. Потом я в бинокль в упор разглядывал павлина. Бусинки его глаз и вправду были грустными. Он часто поворачивал голову на сто восемьдесят градусов и с обидой смотрел на свой хвост. И ни разу не распустил его. Я это вспомнил, и вдруг в кружочках бинокля всплыло улыбающееся лицо папы. Забывшись, я выронил бинокль, вскрикнул: "Папа!" - но тут же зажал себе рот, а другой рукой сжал челюсти завизжавшего от радости Кыша. Папа испуганно отдёрнул от павлина руку, строго посмотрел по сторонам, повертел мизинцем в левом ухе, наверно подумав, что ему послышалось, и снова потянулся к павлину. Я ужаснулся. Фотографировать своего родного папу при попытке выдрать из павлина перо у меня не было сил. Ещё секунда - и для того, чтобы предостеречь его от дурного поступка, я снова заорал бы: "Папа!" Но тут какой-то голос во мне сказал: "Дурак! Тебе не стыдно так плохо думать про своего папу? Ты что, очумел? Разве он способен обидеть муху, не говоря уже о павлине?" Я посмотрел в бинокль. Павлик что-то склёвывал с папиной ладони. К ним подошёл Корней Викентич. Ветер дул в мою сторону, и я хорошо слышал их голоса: - Всё-таки я узнал, что он больше всего любит, - сказал папа. - Кусочки яблок с чёрным хлебом. - Удивительно! Вы читаете мысли птиц? - Нет. Просто я сам люблю яблоки с чёрным хлебом. У нас с павлином родственные натуры, хотя внешне мы совершенно не похожи. - И однако, Сероглазов, не отлынивайте от процедур. Не заговаривайте мне, голубчик, зубы, - сказал Корней Викентич. - Марш на четвёртую тропу, в пешую прогулку. Вам нельзя жиреть. - Вы знаете, у меня тоже начинают пошаливать нервишки, - пожаловался папа. - Слуховые галлюцинации: голос Алёши... визг Кыша и какие-то зайчики в глазах. "Это от бинокля", - догадался я. - Шагом марш! Шагом марш! Мне тоже чудятся всякие голоса: "Иди на пенсию, старик! Давно пора!" Но я, как видите, не ухожу, - сказал Корней Викентич. - Э-эх! - выдохнул папа и затрусил по дорожке. - Васильев! - позвал Корней Викентич. - Вы почему не были на обеде? В чём дело? Налопались шашлыков? Кто вам дал право нарушать режим? - Пропал аппетит, - сказал, подойдя, Василий Васильевич. - Где вы, простите, пропадаете? С пляжа вы ушли раньше срока. - Я осмотрел дворец... и с часок подремал у прудов. - Бегом за стол! Назначаю вам силовые процедуры. - Есть! - по-военному ответил Василий Васильевич. "Что-то я вас не заметил ни во дворце, ни у прудов, товарищ Васильев!" - подумал я, продолжая смотреть в бинокль. А Кыш задремал. Задремал на боевому посту! Он дёргал во сне лапами, сладко посапывал и шевелил ушами. "Ну погоди! Я из тебя сделаю настоящую собаку!" - сказал я про себя. Я не знал, сколько прошло времени. Вера не возвращалась. Мне самому захотелось спать и есть. Обед в "Кипарисе" кончился. К Павлику больше никто не подходил... Было тихо. Начался тихий час, а папа говорил, что во время этого часа на глаза Корнея Викентича лучше не попадаться... Иногда я нацеливал бинокль на папино окно, забыв, что папе вместо сна прописана пешая прогулка. 42 И вдруг из папиного окна высунулся Василий Васильевич. Он смотрел вниз так, словно точно знал, что через минуту кто-то выйдет из главного входа. И правда, большая дубовая дверь медленно отворилась, и из неё осторожно вышел... Федя! Он осмотрелся по сторонам и, прильнув к стене, как будто за ним была погоня, дошёл до угла. Потом, слегка пригнувшись, побежал на хозяйственный двор. Василий Васильевич сверху за всем этим наблюдал. Я подумал, что Федя, не желая спать, пошёл кормить обедом Норда, который, по разрешению Корнея Викентича, жил на хоздворе. Но в руках у Феди не было ни свёртка, ни банки с супом, ни миски со вторым... Немного погодя он быстро прошёл мимо меня за деревьями, и мне опять пришлось зажимать пасть Кышу, проснувшемуся от его шагов. За спиной у Феди висели верёвки с крючьями, а в руках он держал сумку с чем-то круглым. "Банка с масляной краской!!!" - догадался я. Василий Васильевич, проводив Федю взглядом, улыбнулся, довольно потёр руки и отошёл от окна. Немного погодя он тоже осторожно вышел из корпуса и, как ягуар, неслышно и мягко побежал по дорожке за Федей. У меня от волнения и интереса колотилось сердце, я чувствовал, что назревают большие события, и в такой момент не мог уйти с поста! И ещё у меня затекли в лежачем положении руки и ноги. Я встал на колени и, ругая про себя Веру, смотрел в бинокль на главную аллею, ведущую к "Кипарису". Из корпуса вышел Корней Викентич. Я уж хотел его попросить подежурить вместо меня, но на аллее наконец показалась Вера, да не одна, а с Севой и Симкой. В бинокль я разглядел синяк под Севиным глазом и разорванную рубаху Симки. Оба они шли, сморкаясь и отплёвываясь. Вера, смотря на них, всхлипывала. Корней Викентич тоже увидел ребят и направился к ним навстречу. Я думал, что он собирается выставить их из кипарисовского парка, но всё вышло наоборот. Корней Викентич сразу повёл их в домик, где помещалась лаборатория. - Верка! Иди сюда быстрей! - не выдержав, крикнул я и, не дожидаясь, когда она подойдёт, сам пошёл ей навстречу. - Ты чего кричишь? Ведь тихий час! - сказала Вера. - Бери свой аппарат! - сердито ответил я. - По два часа обедаешь! В Другой раз я тебе еду на пост доставлю! Не отдав Вере бинокля, я побежал в лабораторию. Корней Викентич уже промывал Севе глаз и синяк, а сестра смазывала йодом разбитый до крови Симкин локоть. Мне некогда было спрашивать, что с ними произошло. - Ребята! - сказал я. - Сегодня будет покушение на жизнь осетрины! Я бегу по важному делу! Извините! - Постойте, Сероглазов! - сказал Корней Викентич. - Что за чушь? - Говори ясней, бестолковый ты человек! - попросил Сева. - Я спешу... понимаете?.. Сегодня за дворцом я слышал разговор... Они хотят осетрину зажарить. Понимаете? На вертеле... Они волосатые, бородатые... на брюках широкие ремни... Рыбу, которая в пруду... Понимаете? Одного зовут "Стариком"... Я спешу! Другого - Жекой! Всё это я выпалил залпом и собирался бежать вдогонку за Федей. - Они! Они! - сказал Симка. - На шее не заметил, случайно, клешни от крабов? - спросил Сева. - Заметил! Заметил! Приходите ко мне через час! Всё расскажу! - Бинокль давай сюда, - сказал Симка. - Он мне нужен! Я ничего не стал больше объяснять и помчался за Василием Васильевичем и Федей. По дороге я чуть не налетел на папу, трусившего после прогулки в корпус, и на бегу крикнул: - Мама... в четыре... у льва... Подойди! - Подожди! Куда ты? - Важное дело! 43 Выбежав из "Кипариса", я остановился, потому что не знал, куда бежать дальше. - Кыш! Ищи! "Кого?" - спросил Кыш. - Федю, который тебя спас... Море, волна, смерть... Понимаешь? Ищи! Кыш фыркнул, потёр лапой нос и виновато опустил голову. Я вспомнил, что его укусил шмель и как ищейку вывел из строя. Всё-таки я сам успел сообразить, что с верёвками и железными крючьями Федя, скорей всего, направился не к морю, а в горы. Мы побежали по улице, потом свернули на тропу, чтобы срезать угол побольше, одолели крутой подъём, вышли на шоссе, и передо мной открылись виноградники. Вот тут-то мне пригодился бинокль. Я увидел, как на большом расстоянии друг от друга поднимались к Верхней дороге Федя и Василий Васильевич. Федя шёл не спеша и не оглядываясь. Я понял, что, взяв правее, смогу их обоих намного обогнать, подняться повыше по склону и оттуда наблюдать. Так я и сделал. К тому же я бежал, а они шли. Кыш не обгонял меня и не носился за бабочками. Федя в метрах ста от меня поднимался всё выше и выше. Мне стало страшновато. Вдруг он решил зачем-то забраться на самую вершину Ай-Петри? Что я тогда буду делать? В горы даже взрослые не ходят в одиночку... Не успеешь оглянуться,