Владлен
Авинда
Врата Рая -
Лучезарная Ялта
Лирический путеводитель
(публикуется с
разрешения автора, сканирование - Владимир К., г. Симферополь)
Содержание
Колокольный благовест перевала
БОТКИНСКАЯ И ШТАНГЕЕВСКАЯ ТРОПЫ
Молитва в средневековом монастыре
1. Потомок пришельцев из космоса
Здравствуй, город родной! Вот и встретились мы с тобой на страницах воспоминаний. Шелестят листы бумаги, как осенние листья-годы, и в памяти мелькает череда давно прошедших дней. Отрада тех благословенных часов и минут золотым звенящим роем мыслей возносит меня, с трепетным чувством восторга, в сферу музыки и благоуханья старины.
Огненными, пылающими красками властно входит в сады, парки и леса золотая осень. Еще покрыты изумрудной зеленью буки, грабы и дубы, а осина и дикая груша, тамариск и сумах в горах выкинули красные флаги разлуки с летом. Стоит ясная, ласковая, нежаркая погода. Каким-то особенным ароматом напоен воздух. Капельки росы, которые в большом количестве образуются при смене дня и ночи, благодаря резкому колебанию температуры, как бы впитывают, вбирают в себя все, что может повредить здоровью. В осеннем воздухе изобилуют отрицательно заряженные ионы кислорода. Чтобы вволю надышаться, нужны активные движения. Они способствуют глубокому дыханию. Прогулки, занятия физическими упражнениями и спортом осенью на природе положительно влияют на организм человека, укрепляют здоровье. Все упражнения следуют выполнять так, чтобы после каждой серии отдых был кратковременным, иначе можно простудиться.
В окрестностях Ялты есть много чудесных мест, где можно совершать однодневные прогулки и экскурсии.
...Ночью с гор дул сильный ветер. Дребезжали стекла в домах, стонали деревья. К утру ветер стих. Вершины гор обложили белые кучевые облака, лесистые склоны покрылись изморозью. Город, очищенный ветрами, промытый дождями, стал особенно привлекателен. Хорошо в свободные часы пройти по его крутым улочкам, будто встретиться со старыми знакомыми.
Давайте вместе поднимемся на Поликуровский холм. С греческого это название переводится как «Много крепостей». Его также называют «Старосельем». Здесь, действительно, когда-то было древнее поселение. А средневековые крепостные стены сохранялись до девятнадцатого века, пока их по камням не растащили предприимчивые жители Ялты.
Спуск, уходящий вниз по каменному молу, называется мысом Святого Иоанна. В 1835-1837 годах на холме была воздвигнута церковь с пятью куполами по проекту одесского архитектора Георгия Торичелли. В 1942 году церковь погибла от пожара. От нее осталась одна колокольня, посвященная Иоанну Златоусту. Уже в семидесятых годах местные власти хотели снести и ее, но ялтинцы отстояли этот архитектурный памятник. Колокольня внесена в лоцию Черного моря и служит хорошим ориентиром для проходящих судов. Ее реставрировали к 150-летию Ялты, тогда же началось восстановление церкви.
Дальше наш путь лежит по переулочкам и лесенкам со щербатыми ступенями. Они выводят к Поликуровскому кладбищенскому мемориалу. Здесь похоронен композитор В.С. Калинников и оперная певица Е.К. Мравина, художник Ф.А. Васильев и первый земский врач Ялты — украинский поэт С.В. Руданский, а также другие деятели культуры.
Отсюда открывается великолепный вид на город. Он особенно прекрасен в золотистых лучах солнца, когда море искрится, и белые барашки волн бегут к темно-синей полосе берега.
Ветер роняет на асфальт желтые, пожухлые листья. Его порывы доносят росистую свежесть лесов. Осенняя печаль захлестывает сердце. Ветер, прогони налетевшую грусть!
Мы подходим к зданию института имени Сеченова. Это бывшая лечебница, построенная в память императора Александра III в 1901 году. В одном из старых путеводителей есть замечание о том, что в климатическом отношении эта часть города и Воронцовская слободка расположены очень удачно. Они хорошо защищены от северо-восточных ветров, а солнце зимой тут заходит почти на час позже, чем в остальных районах Ялты.
А вот и старый Массандровский парк. Широкие аллеи, узкие тропки, старые деревья и заросли вечнозеленого плюща. Хорошо идти, не спеша, по мягкому пушистому ковру, сотканному природой из опавших разноцветных листьев. Они медленно кружатся и падают к вашим ногам. Высоко в небе стынут облака. Вокруг успокаивающая тишина. И я долго брожу по извилистым тропам, между вековыми деревьями.
...С моря задул ветер — порывистый и холодный. Пеноголовые волны-бойцы гигантским белым веером ударили в гранитную набережную. Серые лохматые облака понеслись низко над землей. Неуютно стало на улицах города, и я возвращаюсь домой.
В углу над письменным дубовым столом — самодельный подсвечник из узловатого, ошкуренного граба с витой красной свечой. Чуть выше — старинная гравюра: портрет поэта, с отчеканенными буквами: ПУШКИНЪ.
На стене висит деревянная маска старца. Суровые благородные черты лица. Ее вырезал из коры мой альпинистский друг-художник. А вот в бусинках-глазах ярко-желтого мишки непонятная грусть. Наверное, ему надоело быть игрушечным медведем, сносить трепку и ласку маленьких и взрослых.
Ночь надвинулась черная, штормовая. И приходит странный сон, словно в свинцовом море ползет обледенелый парусник, натыкающийся на льды... Просыпаюсь и не понимаю, откуда он взялся. Как вдруг вспомнил другую страшную ночь на северном отвесе грозной кавказской вершины Ушбы.
Минувшим летом мы совершали на нее первопрохождение сложного маршрута. Вдвоем с Виктором Громко, оторвавшись от команды, заночевали на маленьком уступчике, где только один мог сидеть, а другой лишь стоять. Внизу — жуткая километровая пропасть. Разыгралась буря. Палатки нет. Накрылись куском нейлона. Все промокло настолько, что не осталось даже клочка сухой ткани вытереть лицо. А снег лепил и лепил. Я пытался согреться приседаниями. Растирал лицо ладонями, старался сохранить тепло, чтобы выстоять перед дикой силой природы...
Раннее утро. Кажется, шторм над Ялтой прошел. Сквозь тяжелые облака тускло просвечивало зимнее солнце. Постепенно потеплело. Сегодня суббота. Долго не раздумывая, отправляемся в лес.
Сборы недолги: рюкзаки, лыжи, спальные мешки, провизия — и в путь. В горах у нас есть знакомый лесник. Живет он с женой в небольшом доме. Вокруг только деревья в сугробах. А далеко внизу, у синего моря, будто в перламутровой раковине, рассыпал свои дома город.
Медленно взбираемся в гору. Лес с любопытством смотрит на нас: то маленькими, как бусинки, беличьими глазами, то хитрыми лисьими, то влажными, удивленно моргающими — оленьими, то испуганными заячьими. Зимой, когда холодно и мало пищи, на помощь зверью с охапками сена, ведрами свеклы, мешочками зерна приходят лесники.
Хозяин тепло встречает старых друзей. Привычно располагаемся в уютных чистых комнатах, пахнущих жареными буковыми орешками. Хорошо выйти из дому зимним вечером, чтобы ощутить ласковую свежесть леса. Подойдешь к заснеженной, оцепеневшей от зимних дум сосне, осторожно тронешь ветку, и она медленно закачается, будто приглашая провести ночь под лазоревым небом. Будто в центре ночного шара из снега и звезд, луны и моря, таинственного леса и искрящегося блеска огней Южного берега возвышается холмик.
В руках у Валерия Павлотоса забился холодный белый свет фальшфейера. Мистическая зеленовато-голубая полоса залила снежное царство яйлы. Мы отталкиваемся палками и кружимся в лыжном вальсе. Откуда ни возьмись на санках с веселым хохотом, теряя на пути пассажиров, нам наперерез несутся девчонки и мальчишки. Хороши снежные забавы!
Накатавшись вволю, перевалявшись в мягких сугробах, уже в доме, согреваемся горячим сухим вином с корицей, гвоздикой и сахаром, слушая песни нашего любимца-гитариста. Потом — глубокий сон.
Рассвет воскресного дня встречаешь заново рожденным, среди чистоты снегов. Забираешься подальше от дома и вдруг слышишь, как пощелкивают рога... Это олени поблизости добывают пищу. Потом запрокинешь голову, любуясь одинокой заснеженной сосной — королевой леса, серебрящейся в нежных лучах утреннего солнца. Оно медленно поднимается из-за мглистой кромки моря. Нет, не напрасно мечтатель Александр Грин так любил удивительную крымскую землю, омытую синим сказочным морем.
Январь. Суровый тревожный месяц. Где-то в Иране случилось землетрясение, над Кубанью пронеслись красные бури, взметая учи пыли. И взыграло штормом зимнее Черное море. На гранитную набережную Ялты пошли гигантские пенные валы, ударяясь о камни стремительным серебристым водопадом. Пальмы, исхлестанные ветром, запрокинули кроны.
Порт замер. Застигнутые бурей суда выбросили двойные якоря. Только спасатель «Антей» возится возле рыболовецкого сейнера. Потом вдруг выходит в открытое море и сразу же носом проваливается в пучину, оголяя корму. Затем делает крутой разворот, ложась бортом на кипящую волну, и быстро возвращается под защиту каменного мола.
А волны перемахивают через защитную стенку, будто быстрые морские звери-чудища, обдают брызгами беспомощные катера на ремонтных подмостках. Страшна соленая пучина. Видимо, недоволен чем-то бог морей — Посейдон. Бурлит море, и только смелая чайка рвется навстречу штормовому ветру. Пенные брызги мечутся над кромкой набережной. Неустанно мигает маяк, посылая в тревожную темноту спасительные ориентиры.
Древнее происхождение Ялты подтверждается богатым археологическим материалом. В черте города найдены неолитические кремневые орудия, а также памятники эпохи неолита, ранней и поздней бронзы. Находка топора келта свидетельствует о поселениях киммерийцев, о таврах — таврские могильники с каменными ящиками в бывшем Мордвиновском саду, о греках и римлянах — найденные керамические изделия, золотые монеты и статуэтки.
В Ялтинской котловине было несколько монастырей. Церковь Ай-Василь стояла у реки Гува (ныне Быстрая), между окраиной современной Ялты и деревней Васильевкой. Это была небольшая одноапсидная постройка, заложенная еще в раннем средневековье. Надпись на камне церкви Ай-Василь датирована 801 г.н.э.
Один из правых потоков Гувы в прошлом назывался Панагией, что в переводе с греческого означает Богородица, Богоматерь. Это говорит о том, что здесь находился средневековый христианский храм. Остатки подобного храма можно увидеть в пещере Иограф, в обрывах яйлы над Ялтой. В нем сохранился алтарный камень. Здесь были найдены осколки стеклянных лампад, куски разбитых чаш с полихромной лазурью. Во времена турецкого владычества в Ялте преобладала греко-христианское население. В горной пещере Иограф совершались скрытые богослужения.
Но самое древнее христианское святилище было найдено в Верхней Массандре. В боковом притоке Гувы возвышается небольшая известняковая терраса, где в средневековье был карьер для изготовления арочных клинчатых и прямоугольных блоков для построек. Здесь была обнаружена пещера, оказавшаяся небольшой катакомбой. В коридоре-дромосе длиной в десять метров пробито три десятка неглубоких ниш, где ставились урны с прахом. Катакомбы представляют собой колумбарий. Такие катакомбные колумбарии характерны для начального развития христианства. Примерно к первым векам нашей эры можно отнести этот памятник.
В этом же районе, ниже туфовой террасы, найден одноапсидный храм, сложенный из туфовых блоков, стены которого внутри имели три пары декоративных пилястр. Сохранились алтарная преграда и алтарный камень. Внутри храм был расписан фресками на известковой штукатурке. Археологи предполагают, что в средние века здесь был небольшой монастырь. Фрагмент керамики с глазурью, найденный в храме, доносит следы позднего средневековья.
В XVII веке в Ялте насчитываются церкви — Иоанна, Николая, Святой Параскевы, Федора, Тирона, церкви Успения в Нижней и Верхней Аутке, Преображения Господня в Массандре. Там же - разоренная церковь Рождества Христова. Две церкви — Иоанна Крестителя и Анны — в селении Магарач. Эти архитектурно однотипные сооружения построены в период от раннего средневековья до конца XVIII столетия. При Екатерине Второй, когда крымских греков переселили в район Мариуполя, здешние христианские храмы пришли в упадок. Фрагменты некоторых церковных построек сохранились под слоем наносов до наших дней.
В конце февраля особенно ярко сияет солнце над Ай-Петри. Поднимаясь туда на машине с кем-нибудь из друзей, оставляю их кататься на лыжах, а сам потом пешком возвращаюсь домой. В прошлом году спускался на лыжах. Сейчас попробовал идти пешком — оказалось удобнее, к тому же это более надежный способ передвижения. Со мной, как и все последние годы, мой пес Боня. Здорово с ним! Во-первых, все страхи исчезают, а во-вторых, он отличный собеседник. Разговариваешь с Боней, задаешь ему вопросы, а он поворачивает свою хитрющую морду и молча соглашается.
Солнце сверкает и щедро льется на снежное плато, и уже неуловимый аромат весны чувствуется в серебряном оцепенении. Неожиданно осыпались ледяные гирлянды с сосны, и ее ветви свободно и легко расправляются, избавившись от грузной ноши.
Идется легко. Ноги в резиновых сапогах «Аляска» не проваливаются. Снежный наст еще достаточно тверд. Вокруг яйлинское лесное одиночество. Пышные сосны упрямо и свободно растут на ветреном зимой и жарком в летнюю пору плато. Сейчас мне хорошо, никто не мешает моим мыслям-скакунам, не ограничивает мечтаний. Мне кажется, что вот в этом солнечном и снежном сиянии с синим отраженьем сугробов, в горной безмятежности и бесконечности торжественного благозвучия — мое счастье.
Плотина Сикорского. Земляная насыпь перекрыла горную складку. Здесь ученый хотел собрать озеро из тающих снегов и весенних дождей. Но вода ушла сквозь карстовые щели, несказанно разочаровав неугомонного практика. Грусть и сожаление о несбывшемся, не состоявшемся оставило нам это творение прошлого века. И загадки до сих пор витают над плотиной. И белые звезды падают и разбивают лед. И прожитые годы, словно призраки, встают со дна. И несется, наступает, напирает неминуемая и обманчивая весна...
Боня пропал, будто растворился в слепящем мареве снега и солнца. Ищу его глазами — нигде нет собачьего дурня. «Бросил хозяина, так и пропадешь, сгинешь в этой зимней пропасти, комнатный лентяй!» — спокойно ругаюсь я, хорошо зная, что хоть из-под земли появиться верный пес и не оставит меня никогда.
Иду дальше, радуясь февральскому солнечному дню с фиолетовым пламенем царства эфира, колдовства и любви. Все мне знакомо на плато. Дорога здесь, как на набережной у моря. Только ледяной океан и Вечность соприкасаются с горами. И вот оно, неземное сияние, горит и блистает вверху, как синие розы на белом снегу, звенящая звезда весны и воды.
На пути возникает каменная кладка длинной стены, когда-то служившей преградой для овец, подгоняемых ветром к обрыву. Чабаны насухо сложили ее из обломков известняка. Только в одном месте остался переход из широких ступеней, где овцы могли пройти к водопою. И камни стены, заброшенные и забытые, мертвыми и мерзлыми глазами смотрят и ищут Время, навсегда потерянное.
Так где же он — небесный рай, который мы, живые, ищем, в который мечтаем вступить? А он здесь, наверху, на горном плато Ай-Петри. Все вокруг так ясно и прекрасно, потому что счастья нет, как нет жар-птицы.. Просто надо жить, радоваться, любить и весело шагать в звенящую весну, ведь она может оказаться для тебя последней...
А день блистал, еще не мерк протуберанцевый, бриллиантовый блеск солнечного слепящего круга. Из зимней тьмы, весь в сосульках и снежных комьях, появился мохнатый Боня. Он радостно тыкался мордой в мои ноги.
— Где же ты был, бродяга! Бросил меня одного, а вокруг дикое зверье бродит! — укорял я своего любимца.
— Папа Владик, я хороший, лишь немного погонял зайчат! — безмолвно отвечал мне Боня, и так же спрашивал: — А ты еще не перекусывал?
Как легко дышится, как весело и беззаботно шагается по плато, когда в рюкзаке есть пара сытных бутербродов и сочные яблоки. Жаль только, нет чашки горячего чая с глотком вина...
Сквозь ледяной и хрустальный венец пещерного храма Иограф, сохранившегося в скальной кромке плато, далеко внизу, в зеленой и голубой горсти леса и моря, блестит беломраморная Ялта, как большая звезда, ниспосланная Богом на землю. Протягиваю к ней руки, молюсь о благоденствии наступающей весны, и ласточкой лечу по горному хребту, в счастливый дом на улице Мисхорской.
Подъезжая к Ялте с востока, со стороны Гурзуфа, мы любуемся горбатой горой — Аю-Дагом или Медведь-горой. Она выступает далеко в море и служит хорошим ориентиром для моряков. Еще античные мореплаватели одну из гор назвали Криуметопон, что значит «Бараний лоб». А в средневековье люди находят в ней сходство с медведем, пьющим воду из моря. Много легенд связано с Медведь-горой.
Как твое настоящее имя — Святая гора, Медведь-гора, или ты и есть неуловимый Криуметопон, упомянутый античным географом Страбоном? Какие ветры истории шумели над твоим диоритовым силуэтом?
Выйдя из троллейбуса, спускаемся к подножью Аю-дага. Гора медленно приближается, вырастает, и вот уже дремучая, каменная и загадочная вздымается над головой.
Вы когда-нибудь искали клады? Улыбаетесь. А я вот всю жизнь хотел открыть для друзей-археологов древний памятник с мраморными статуями, надгробными плитами с пространными эпитафиями. Мне казалось, что для моих мечтаний самое удобное место — Аю-Даг. Как-то вычитал в книге «Аю-Даг — Святая гора»: «Более интересных, более загадочных памятников, чем на Медведь-горе, в Крыму не найти, да и за его пределами мало им равных».
А если знаменитый храм Девы-Артемиды из легенды «Ифигения в Тавриде» как раз находился на Аю-Даге? Археологические поиски Криуметопона и храма Девы еще не завершены. Но как завораживают, как зовут к размышлениям и открытиям строки римского поэта Овидия в его «Письмах с Понта»: «Еще и ныне стоит храм, опирающийся на огромные колонны, к нему ведут сорок ступеней... Там стоит подножие, лишенное статуи богини, алтарь, который был сделан из белого камня, изменил цвет и ныне красен, будучи окрашен пролитой кровью»...
Медленно поднимаемся на Святую гору. Идем поклониться памятникам Таврики. Побывать на горе, где будто курится античный фимиам с остатками храма Девы (Артемида у греков, Диана у римлян), прикоснуться к камню, дереву, цветку, листку, черепку амфоры. Серо-зеленые камни Аю-Дага, как страницы древних манускриптов, окружают нас. В который раз открываю книгу «Аю-Даг» — Святая гора» и наслаждаюсь прочитанными строками. Вспоминаю тех, у кого черпал знания об этой горе призраков, горе неожиданностей, горе восторга, горах молчания и загадок: Колли, Репников, Таблиц, Сумароков, Еврипид, Бламберг, Кеппен, Скимн Хиосский, Публий Овидий Назон, Страбон, Помпоний Мела, Плиний Старший, Флавий Арриан, Корелий Тацит, Геродот, Дионисий, Птолемей, Кондараки, Блаватский, Бертье-Делагард, Мартин Броневский. Наши современники —
Фирсов, Соломоник, Домбровский, Баранов использовали труды этой блестящей плеяды, создавая описание одного из самых замечательных памятников археологического Крыма.
И власть-очарование задумчивой горы витает над каждым, кто, не спеша, поднимается по ее гранитным ступеням. Точно входит во дворец. Гора-дворец, подаренная нам природой и историей. Гора знаний по геологии, ботанике, археологии. Гора-уникум, гора-музей.
Прежде всего, Аю-Даг один из ценных ландшафтных памятников природы. 150 млн. лет назад в среднеюрское геологическое время по разлому в земной коре внедрилась магма, но пробиться на поверхность земли не хватило сил, и под толщей осадочных пород она застыла. Это и есть лакколит, «несостоявшийся вулкан». За миллионы лет осадочные породы были размыты, обнажились магматические породы в виде куполовидной горы высотой 547 м над уровнем моря. Тропинка проходит по бывшим уплотненным осадочным глинам и песчаникам таврической серии, которые в контакте с сильно нагретой магмой превратились в роговики.
Вершину Аю-Дага слагает габбро-диабаз, порода состоит из зеленоватого полевого шпата и черного пироксена. Габбро-диабаз — прочный и красивый камень пятнистой окраски, особенно эффектен после полировки. Это прочная и ценная магматическая порода. Крымским диабазом облицовывают архитектурные строения, делают памятники. Трибуны на Красной площади и несколько станций метрополитена в Москве тоже оформлены аю-дагским диабазом. Краеведы считают, что Аю-Даг — минералогический музей Южнобережья, Число минералов здесь достигает 18, а недавно найден еще один — неизвестный ранее в Крыму минерал везувиан.
Дополняет звероподобный вид Аю-Дага его густая «шерсть» из кустов и деревьев. Вечнозеленое земляничное дерево, кустарники иглицы понтийской, иглицы подъязычной, ладанник крымский, жасмин кустарниковый. В приморском южнобережном лесу, покрывающем Аю-Даг, можно увидеть дуб пушистый, дуб скальный, можжевельник высокий, сосну крымскую, грушу лохолистую, кизил, держидерево, шиповник. На перешейке между «туловищем» и «головой» Медведь-горы растет роща фисташки туполистной. Есть на Аю-Даге и редкие травянистые растения, например, особый подвид лесной капусты, открыты здесь и редчайшие папоротники: аногремма токолистная и краекучник орляковый. Всего во флоре Аю-Дага учтено 577 видов растений.
Говорил я о поисках клада, и, кажется, его нашел — гранитный дворец Аю-Дага, расписанный солнечными фресками, увешанный красными лампадами земляничника и можжевельника. Камни, камни, обомшелые каменные кладки, развалины последних покинутых человеком жилищ... Оторвалось что-то тут однажды, много лет назад, и
навеки ушло вместе с водой. А еще в эпоху средневековья светился Аю-Даг огнями селений. Епископ Крымской Готии Иоанн сделал гору своей резиденцией, но после какого-то катаклизма, возможно, землетрясения, гора стала необитаемой. Ушли люди, нет сейчас на ней ни одного источника питьевой воды, и тихо, глухо стало на горе, как на кладбище, одном из кладбищ истории. Только загадки, тайны и легенды кружатся над дивной горой.
...Среди пиратов Понта своим коварством и жестокостью выделялся Тавр. Исполинский рост, огромная физическая сила сочетались в нем с мужеством, смелостью и коварством. Он был умен и хитер.
Тавр в переводе означало Бык, кличку ему дали греки. Нападение Тавра и его пиратов всегда были внезапны и беспощадны. Они грабили и топили торговые суда, медленно плывущие мимо скалистых берегов. Своих кораблей тавры-горцы не имели. Спускаясь к морю, они хоронились между утесов, выслеживая путь купеческих судов. А в тайных бухточках у них стояли на приколе легкие лодчонки для окружения тяжело груженых кораблей. Понтийский царь Митридат пиратов поддерживал, если они нападали на римские суда, или на купцов, торговавших с римскими областями...
Военная когорта, посланная в Пантикапей для осады города, возвращалась в Херсонес, главную базу римского войска на севере Понта. Задача была выполнена блестяще и совсем без кровопролития. Старый понтийский царь, окруженный изменниками, велел телохранителю заколоть себя. Он предпочел смерть позорному плену. Опьяненные победой над грозным царем,- войска вновь отплыли в Херсонес.
Нагруженные награбленным добром, корабли медленно двигались вдоль берегов Тавриды. Стояла поздняя осень. Небо вдруг потемнело, и над Понтом разыгралась жестокая буря. Корабли разбросало среди бушующих волн. Рядом виднелись берега, но повернуть к ним — это верная гибель: суда бы вмиг разбились об острые скалы. Шторм набирал губительную силу, и трудно стало веслами и парусами бороться со страшными порывами ветра и гигантскими пляшущими волнами.
- Это Юпитер разгневался за нашу легкую победу над Митридатом и хочет покарать нас! — воскликнул, сидя на носу триремы, один из старых центурионов с лицом, покрытым шрамами. Внезапно на темном скалистом мысу запылал огненный силуэт — громадный пылающий воин со шлемом на голове и круглым щитом в руке. Сквозь рев Понта донесся звук буцины.
- Смотрите, огненный Юпитер указывает рукой путь нашего спасения! — закричал центурион.
- Вперед, к берегу! — приказал префект когорты. Прикованные к скамейкам рабы дружно взмахнули веслами — им тоже не хотелось погибать в морской пучине. Римская эскадра нашла спасение в закрытой и не заметной с моря бухточке.
Миновав пенный бурун у утеса, передовая трирема вошла в тихую гавань, где ветер свистел высоко в скалах. Загадочный и странный маяк точно указал им верный путь. Кто зажег этот маяк? Откуда взялась эта укромная бухточка?
Римляне с шумом высадились на берег. Тут же воткнули длинный шест с позолоченным орлом, распростершим крылья. На шесте — эмблема императора: щитовидный значок с изображением оскаленной волчицы на красном фоне. К префекту когорты подбежали разведчики и доложили: силуэт огненного воина вырублен в скале, в гроте. Там и установлены светильники с маслом.
— Здесь есть люди?
— Да, нашли только одну женщину, поддерживающую огонь в светильниках.
— Привести ее сюда! — приказал префект.
Скоро перед его глазами стояла стройная гибкая девушка в шерстяной тунике. Густые волосы обрамляли смуглое лицо с черными сверкающими глазами.
— Что ты здесь делаешь? — по-гречески обратился префект.
— Чту память отца и братьев, — тихо ответила девушка.
— Кто ты?
— Я дочь гор! — гордо произнесла она.
— Где твои близкие?
— Они погибли в море, на рыбной ловле.
— Соболезнуем тебе.
— Прошу вас выпить чашу вина, — предложила девушка.
В широком и высоком гроте на козьих и медвежьих шкурах стояли чаши, сделанные из черепов диких животных. Девушка отпила глоток, оказав этим, что в чаше нет яда, и протянула ее префекту.
— Что-то недоброе таится в этом гроте и иссохших черепах, — подозрительно заметил центурион.
— Пей, дружище, нас, римлян, никто не посмеет тронуть! — лихо крикнул префект, уже опьяневший от первых глотков.
Пир разгорался. С триремы выкатывали полные бочонки боспорского вина. Пили все. Праздновали победу над Митридатом и свое спасение от холодных глубин Понта. Лишь дозорные, выставленные по краям бухточки, хмурились. Вина им не наливали.
Смуглая красавица в обнимку с опьяневшим префектом стала подниматься по каменным ступеням, уходящим к маяку.
— Куда вы, господин? — смущенно спросил телохранитель.
— К огненной любви!
...Меч Тавра ударил префекта за ближайшим поворотом. Над каменным гротом внезапно раздался воинственный клич, и, сраженные дротиками и стрелами, попадали римские часовые.
— К бою! — четко отдал команду старый центурион, не выпивший ни одного кубка вина. Римляне кинулись строить боевую «черепаху».
Дротики, копья и стрелы пронзали замешкавшихся, не успевших прикрыться щитами. С разных сторон, взмахивая железными мечами, на них кинулись варвары.
— Отступать к триреме! — приказал центурион, встречая копьем из-за щита напористого варвара.
Внезапно сверху скалы отвалилась большая каменная глыба и со страшной силой ударила в трирему. Камень пробил деревянные палубы, раскроил черепа прикованным рабам и выбил дыру в днище судна. Трирема затонула на мелководье.
Пьяные римляне вяло отражали удары, а варвары с неистовой жестокостью рубили врагов, попавших в ловушку. Тавр стоял на каменной лестнице и наблюдал за кровавой сечей. Вдруг он увидел, что старый центурион с ловкостью и искусством поражает наседавших врагов. К нему пробивались наиболее сильные легионеры. Они хотели вырваться из западни. Тавр рыкнул, как медведь, и бросился к центуриону. Тот прикрылся щитом, но Тавр страшным ударом разрубил щит и голову центуриона. Старый воин замертво распластался у его ног.
Скоро все закончилось. Триремы были разграблены и сожжены, римские солдаты перебиты. В гроте опять стояли чаши-черепа с налитым вином. Огненный силуэт воина показывал рукой на спасительную бухточку. К ней, моля о помощи Юпитера, гребло новое судно...
Эта новелла основана на историческом факте, его привел римский историк Корнелий Тацит. Возможное место действия — гора Криуметопон (Бараний лоб).
Стоял томительно-счастливый день далекого шестого века. Светло-радостная гамма красок разлилась над скалой Дженевез, где строители могущественного монарха Юстиниана I возводили крепость. Из мраморовидного известняка серо-тусклого цвета вырастали стены и башни, розовея под лучами восходящего солнца. Величавые очертания крепости Горзувиты будто олицетворяли могущество Византии. И в тоже время крепость поэтично и романтично вписывалась в двурогий скалистый лик утеса, с трех сторон омываемого морем.
Константинопольский писатель-историк Прокопий Кесарийский впервые упоминает о Горзувитах в трактате «О постройках». При Юстиниане I средневековая Византия по-прежнему высокопарно называет себя «держава ромеев». Словно свежая струя влилась в нее с приходом к власти энергичного императора. Повсеместно началось интенсивное строительство, завоевание новых земель, возвращение старых: иногда войной, но чаще умелой дипломатией. Укреплялись византийцы и в Таврике. Возводили длинные стены, охраняющие горные перевалы, строили крепости на южнобережье. Опорой державы здесь стали местные жители — готы: земледельцы, скотоводы и отменные воины.
Крепость Горзувиты прожила четырнадцать веков. Археологи различают три этапа: первый (VI-VIМ вв.) — от времени царствования Юстиниана I до нашествия хазар, второй (ХI-ХIМ вв.) — промежуточный, «между хазарами и генуэзцами», третий (ХIV-ХV вв.) — генуэзский, до турецкого нашествия в 1475 году.
В шестидесятые годы мне посчастливилось участвовать в экспедиции по раскопкам крепости с известным крымским ученым-археологом Олегом Ивановичем Домбровским. Доброта и улыбчивость сочетались в нем с возвышенной одухотворенностью и поражающей работоспособностью. Он рисовал, делал записи, производил топосъемку, замеры — профессионально руководил всем ходом археологических раскопок. Всю жизнь Олег Иванович возился с нами, пацанами, малыми и большими, воспитывал и учил, переживал за судьбу вырастающих и всегда помогал, чем мог. На школьных каникулах регулярно организовывал походы и экспедиции, с их емким и хлопотливым хозяйством. А как доходчиво и интересно рассказывал нам на раскопках об истории родного края! И будто оживал язык земли и камня...
Крупными античными чертами лица учитель так ярко напоминал мне византийца Прокопия Кесарийского. И постоянная искра-забота в его золотистых, дорогих и любимых глазах...
Он знакомил нас с методикой работы археолога. Стратиграфия вскрываемого грунта четко изображалась на листах бумаги линиями, условными штрихами или красками. Рисунок раскрывал внутреннюю структуру, очертания, толщину — весь слой природной и культурной материи, древний человеческий мир. Археологи изучали его и старались прочитать по всем его остаткам давнюю и загадочную жизнь средневековья. Византийские стратеги избрали великолепную скальную громаду для строительства крепости — неприступной, несравненной и неповторимой в конфигурации каменных глыб с оригинальной планировкой и параметрами. Потомки переделывали и перестраивали крепость, но пространственное окружение и главные центры обороны остались прежними.
История шумными и влажными ветрами пронизывала века, двигала их, засыпала днями-песками, погружая в глубокую воду времени. Родовой строй сменили феодальные отношения, будто подстегнутые хазарским нашествием. Ушла в тень Византия. Военное дело развивалось, потребовалась новая фортификация и ремонт крепости. Все эти новшества, следы перестройки археологи читают в каменных стенах-страницах Горзувита.
Раздвоенная («двурогая») Генуэзская твердыня имеет четыре площадки. Небольшая Верхняя возвышается над крепостью. Отсюда виден весь мир, заключенный в синюю сферу неба, пространство моря, зеленый каскад гор в твоих глазах и объятиях. И будто прозрачные легкие крылья появляются у тебя за спиной и возносят в волшебные струи вечности. Когда-то и твой предок-пращур стоял здесь в задумчивом трепете очарования, влюбленный и восхищенный. Здесь встретились и мы. Твое голубовато-зеленое одеяние развевается, фигура стала совсем легка и воздушна. Ты тоже полетела сквозь Лету, и путь наш освещен золотым солнечным лучом. Значит, мы с тобой не умерли, не сгинули, а живем, живем постоянной радостью земли, солнца и воды. Не страшны нам ни смерть, ни тлен, ведь возвышенные души остаются здесь, в родном краю, навсегда. А глаза твои, как капли росы, сверкают влажной мозаикой млечного мира...
Каменные стены с парапетами укреплены с моря, мшанковые плиты с плотно пригнанной облицовкой, с розовым цемянковым раствором — здесь была цистерна для воды. А на отвесном выступе скалы прилепилась часовня, выложенная из бута. Ты молился здесь, предок! Тогда вместе с нами летят посланники Бога, ангелы византийского, генуэзского и современного Гурзуфа.
Могучие боевые стены основного узла обороны занимали Северную площадку, лежащую ниже Верхней. Высокая скала со следами висячей лестницы прикрывала ее с северо-восточной стороны. Вершина Северной площадки представляла собой выровненное ложе с перилами и зубцами. С приходом генуэзцев появилось огнестрельное оружие. Среднюю и Нижнюю площадки подпирают мощные крепиды. Стены утолщали, устраивали амбразуры для пушек. Все архитектурные подробности и детали крепости с высоким мастерством описал Олег Иванович Домбровский в свой книге «Крепость в Горзувитах». Она напечатана в 1972 году в серии «археологические памятники Крыма» (издательство «Таврия»). Современный старый Гурзуф полностью повторяет планировку средневекового Горзувиты.
... Несмотря на ранний час, поселок давно проснулся. На склонах крутого скалистого холма теснятся каменные домики. Виноградные лозы обвили веранды, садики, крепиды небольших площадок на которых громоздятся постройки. На очагах возле домов хозяйки готовят пищу. У общественного фонтана выстроилась очередь за водой. Запах жареной рыбы из харчевен сливается с ароматом смолы, доносящейся из гавани, где матросы шпаклюют палубы.
В мастерских и кузнях, что на окраине поселка, пылают горны, здесь куют якоря, изготавливают посуду, плетут рыболовные снасти. Двухколесные повозки скрипят по мостовым узких улиц. Открываются лавки с вином, рыбой, хлебом, мукой, пряностями и заморскими товарами. Разноликое торжище на главной улице гудит, как улей. А на скалах у моря, сливаясь с серым камнем и силуэтами крутых утесов, грозно и молчаливо возвышается крепость...
Крепость Горзувиты, построенная генуэзцами на фундаменте византийской — редкий памятник. Неповторимость его в умелом использовании зодчими природных пиков и скальных глыб для сторожевых башен, бастионов, высоких стен.
Здесь, на скале Дженевез, сохранились романтичные руины средневековья. Это о них писал Александр Пушкин:
Пойду бродить на берегу морском
И созерцать в забвенье горделивом
Развалины, поникшие челом...
Яхту «Морской луч» потребовалось перегнать в Керчь на ремонт. Капитан яхты Александр Ткачук слыл за бывалого. Он избороздил Понт и Средиземноморье, а его тюремные отсидки в Турции, Сирии и Италии за безвизовые плавания и контрабандные грузы придавали ему особую популярность и шик среди яхтсменов. По возрасту Александр только подбирался к пятидесяти, но уже выглядел старым морским волком. Сбитый, крепкий, он был довольно привлекателен благодаря бронзовому загару, синим глазам и курчавым золотистым волосам.
Вторым в команде яхты был его сын Шурик, двадцати трех лет. Он только окончил Одесский институт и болтался без работы. Вот папаня и взял его на яхту, они вдвоем катали отдыхающих в Ялтинской бухте.
Коком в плавание стала Мила Барамм. Ее родословная уходит в древние крымские корни караимов. Хорошая женщина по характеру и жизненному укладу. А меня пригласили в путешествие, наверное, просто из уважения к былым совместным плаваниям.
За Ялтинским маяком — свобода! Поднимаем грот, стаксель — и в путь. Ох, как хорошо тянет ветерок с запада, с плато Ай-Петри!
Обрывы мыса Мартьян миновали быстро. Ветер крепчал. Волна — большая, округлая — высоко поднимает яхту. Натягиваю резиновый костюм. Этот миг расставания с домом, городским укладом, выхода в открытое грозовое море особенно приятен. Вместе с ветром в грудь словно вливается мужество, когда совсем нет страха, а стихия воды величественна, мрачна своей суровостью, и в складках волн будто скрыто колдовство и тайны всего мира.
Вода зеленая, с малахитовой густотой, и лишь прорвавшийся светлый луч из сонма облаков пронизывает и скользит вместе с яхтой.
Но что-то непонятное, непривычное в море и на душе. Какое-то острое отчаяние рассекает воду, и неожиданно вырастают две огромные скалы. Это Адалары. Они стоят вечно, но вдруг утонули в водяной пелене и вновь выросли скальными скулами в пене разбивающихся волн.
...Вздрогнула земля и вода, архитектурную стройность мира разорвала подземная мощь, смешав линии в хаос. Со свистом рванул гик грота на другой борт. Но мы успели увернуться. И страшный свет, быстрый, магический, разлился, расплескался по облакам и волнам. Красное, кровавое, колдовское кипело там внутри грозового мира, море горело космическим огнем. Казалось, яхта вот-вот взовьется вверх, ввинчиваясь в возникший столб воды, или рухнет в глубокую пропасть. Мы онемели, впервые ощутив себя на грани Непостижимости. Раньше только читали в местной газете, что над Ялтой и Ай-Петри все чаще замечают НЛО, серебристые облака, голубые суспензии, сверкающие тарелки, сигары и другие загадочные явления...
А чудеса продолжались. Опять передернуло мир, гора Авинда засветилась розовым светом, а над Аю-Дагом фиолетовые блики прорвали тяжелый гранит. Сумасшедший вал погрузил яхту в пучину, и изнутри Смерть вспыхнула серебром, и все засверкало поминальными огнями, натянутыми тросами-нервами, хохочущими лицами...
Кто они?! Наша команда?! Отнюдь... Это — пришельцы.
Но «Морской луч» вырвался из тяжелого каскада, развернул паруса и смело ринулся в новый венок волны.
— Держитесь, ребята! — прохрипел Ткачук, сжимая руль и бросая яхту на верхушку пенящейся горы. Глухой, гибельный гул изливался со дна моря и падал твердью воды с непроглядных высот.
Я многое видел в своих путешествиях, но такое... А может, это все? Значит, пришла Она? Тогда великолепный и красивый конец.
Карусель продолжалась. Вода и волна, ломающиеся линии горизонта, скалы и камни, звон земли, музыка моря, хохот пришельцев, стон команды... И вдруг дикий порыв ветра подкинул яхту над кипящей бездной. Я схватился за леер, он горел в моих ладонях. Смута моря, а может, всей жизни нахлынула и придавила меня на корме.
Меж штормовой явью и скальными силуэтами вдруг встало двойное полукольцо ярких радуг. Они плавали, колыхались, вырастали нимбами над головами горных вершин, переплетались в радужное виденье странно меняющихся профилей воды, неба, облаков, утесов.
Яхта летела сама, Ткачук давно бросил руль, испытывая непонятную тревогу, нахлынувшую с силой урагана. Мы видели много бурь, но такую красочную — впервые. Что случилось? Куда мы попали? В какое волшебное кольцо? Прорвав его за Аю-Дагом, яхта втягивалась в черный омут ночи.
...И только через неделю мы узнали, что были в эпицентре малого землетрясения, прошумевшего в земных глубинах Ялты осенью 1996 года.
Украшая Крым цветами, Творец залюбовался сотворенной им прелестной Гурзуфской долиной, и подарил ей еще один бутон — каменную розу Гелин-Каи.
Она расцветает розовыми и желтыми лепестками, как райскими красками, она ликует блаженными запахами окружающих садов и виноградников и магический блеск исходит от нее по всей округе. Подойди, путник, к ней, прикоснись ладонями, и почувствуешь тонкую нежность волшебного скального цвета, хрупкого и хрустящего, как серебряное сияние млечной луны над приморскими далями.
Откуда появляются «цветные» или «радужные» скалы среди светло-серого или белого известняка Крыма? Иногда обрывы покрыты тонким налетом окислов железа, придающих поверхности розоватую или желтовато-бурую окраску. Рождаются окислы от химического и физического выветривания. Породы содержат малое количество разных примесей в массе образующего их карбоната кальция. Среди них — окислы железа и марганца. Вода медленно, но растворяет известняк, а окислы оставляет. Они и расцвечивают скалы розовыми, желтыми и бурыми разводами.
Когда средневековая Таврика пала под татаро-турецким нашествием, татары стали давать завоеванным землям свои названия. Кизил-Таш переводится как «Красный камень». У этой скалы есть и другое, более древнее название — Гелин-Кая. Вторая часть соединенного топонима — это татарское слово, а первое — греческое, искаженное татарами. Гелин-Кая означает «Греческая скала», на ней стояло древнее укрепление. В районе Гурзуфа есть две крепостные постройки, определенным образом противопоставленные друг другу в татарской топонимике: Дженевез-Кая — Генуэзская скала и Гелин-Кая — Греческая скала.
Сейчас и в прошлом рядом с Гелин-Кая проходили транспортные магистрали Южного берега. Скала служила передовым дозорным укреплением византийским грекам, позже крепость отошла к генуэзцам. Скала служила передовым дозорным укреплением византийским грекам, позже крепость отошла к генуэзцам.
Гелин-Кая — гигантский блок известняка, отколовшийся от плато и медленно сползающий к морю. Такие «отторженцы» здесь повсюду, а Адалары уже достигли морской поверхности. Высота скалы -72 м, площадка на скале — 125 м (ширина 50 м). В плане она напоминает собой раковину ископаемой палеозойской брахиоподы — спирифера. Издали Гелин-Кая похожа на колоссальных размеров барабан. Это первоклассный оборонительный и наблюдательный пункт.
Взойти на вершину можно лишь с северной стороны, пройдя по крутой тропе, в древности она была узкой дорогой с крепидами. Вершина скалы разломом разделена на две части: южную и северную.
Крепость Гелин-Кая довольно мала, остатки ее сохранились до наших дней. Она состояла из стены, широтно-расположенной над бровкой северных обрывов и поперек седловины, и противостоящей ей четырехугольной башни (боннет или тамбур) до 10 м высотой. В центре стены находился проход шириной 2 м. Толщина оборонительных стен, сложенных из бута на песчано-известковом растворе, 1,2 — 1,5 м. Сохранившаяся высота — 1,2 — 1,8 м. На южной части скалы видны следы построек, в том числе и небольшой церкви.
Собранный археологический материал — керамические остатки черепицы, посуды, кусок колонны из проконесского мрамора (подобного вида колонны типичны для средневековых базилик V-VIвв.), грекоалфавитные знаки на обломках — позволяет археологам отнести памятник к VI-Х вв., т.е. к греко-византийской эпохе. Так утверждает археолог Л. В. Фирсов.
А археолог В.Л. Мыц называет укрепление Гелин-Кая замком и датирует его ХIII-ХIV вв.
Я не специалист, и поэтому не могу поддержать никакую сторону, для меня просто дорого и приятно, что сохранились древние руины на вершине скалы. Оттуда открывается роскошная панорама Гурзуфской котловины с высоты птичьего полета. Заметна каждая складка сланцевого склона, изрезанного множеством оврагов и гряд.
А, может быть, именно это место называлось «Вигла» — по-гречески «стража, караул»? Важная памятка старины. Хотя Лев Васильевич Фирсов отождествлял с этим названием белый конус скалы над Гурзуфским седлом. Рядом с ней проходила старинная дорога на перевал, и, возможно, на утесе тоже стояла крепость. Вдоль этой дороги неутомимый археолог находил обломки керамики тысячелетней давности.
«Будто бы именно по этим косогорам многие сотни лет назад спускались и поднимались повозки, груженные изделиями гончаров и черепичников. Будто бы не раз эти повозки заваливались на бок на дорожных косогорах, дробя драгоценный груз».
Это строки Фирсова из его книги «Исары».
Тысяча лет — Боже мой, какая уйма времени! Просто трудно вообразить и осмыслить этот поток прошедших лет. Сижу на вершине Гелин-Каи и стараюсь пройти, как бы провалиться сквозь века, и словно выплыть тысячу лет назад. Что было тогда? И вдруг — все так просто и ясно. Такое же дивное лоно Гурзуфской котловины, внизу горб Медведь-горы, слева Партенит (там в VII веке была резиденция епископа Иоанна Готского, причисленного впоследствии к лику святых), прямо у моря Горзувиты, где еще в VI столетии, при императоре Юстиниане I, была построена византийская крепость. А на Гурзуфском седле в конце VII столетия стоял христианский храм.
Известняковый блок Гелин-Каи медленно сползал по сланцевому склону и бесконечной дороге времени. А древняя стена и башня крепости, озаренные предвечерним солнцем, нагретые и пахнущие бальзамическим ароматом, вытягивались трехгранным и трапециевидным в профиле бортиком средневековой черепицы.
Горные скаты под перевалом уже тонут в вечерних тенях и блекнут, скрываясь в туманах. А поверх протянулись прямые красные лучи с закатывающегося огнистого круга над скалистым обрезом. Тысячи лет будто воплотились и растворились в белоснежном облаке, медленно плывущем в лазурном и бездонном небе. А за ним — еще такие же, вычурные и величественные, из белых, бронзовых и багровых клубов. Далекий блеск золотого воздушного и курчавого руна... И кажется, что истертый потрескавшийся пергамент древней карты предстал в цвете небосклона.
Облака, как вершины гор, как острова, разбросаны в разлившейся синеве. Их узорчатые края, тонкие и пушистые, завиваются кружевами, словно края истрепанной изжелто-белой бумаги. Мне кажется, в одном высоком челе облака будто отпечаталась перипл-лоция с описанием нижележащего берега моря. Оно пронизано тенями и теплотой, будто той далекой, гревшей еще моего пращура, когда он, мечтая, смотрел в небо, думая о будущем свой земли.
Закат, тишина, успокоение. Витое облако средневековья и конца двадцатой эпохи замерло над перевалом. А над Гелин-Кая — живая, легкая и прозрачная волна весны, обшитая кружевами цветов. Это из густых лесов и балок с ключами кристально чистой воды брызжет, рождаясь, зеленой свежестью и негой Новое тысячелетие.
«Топоним РОМАН-КОШ, возможно, следует определить полностью как индоарийское название - ВЕРХНИЙ ПРИВАЛ или ВЫСШИЙ ПОКОЙ, что сообразуется с самой высокой вершиной Крымских гор. Интересно, что одно из крымских ущелий, УЧ-КОШ, сравнительно близко расположенное от горы РОМАН-КОШ, неофициально переводится без всякого объяснения как ущелье ТРЕХ ГОР (ТРЕХ ВЕРШИН)... УЧ-КОШ - яркий образчик смешанного и измененного со временем топонима, где УЧ — это ТРИ тюркского происхождения, а более древнее КОШ — индоарийского».
(Версия Эдуарда Левина в статье «Чудесное зеркало Крымской топонимики» в журнале «Крым-90».)
Прочитав версию Эдуарда Левина, я сразу перевел Роман-кош, как «гора Романа». Имя христианское, и его можно сравнить с Ай-Петри — «Святой Петр». А я был уверен, что в празднование 300-летия Дома Романовых гору и назвали в честь русских царей. Оказывается, все здесь глубже: рядом, на Гурзуфском седле, археологи раскопали языческое капище тавров. А, может, было святилище и на самой высокой вершине Крыма, и совершали там обряд поклонения главному «духу гор». А потом у христиан появился святой Роман, как Петр, Федор (Ай-Тодор), Даниил (Ай-Даниль). Могли дать имя этой горе и римляне, и византийцы, и русские — христианство пришло на Русь из Крыма.
Все это, конечно, домыслы и догадки, но, тем не менее, люди издревле знали о самой высокой горе и поклонялись на ее вершине Божеству. Возможно, проводили праздники выгона отар на летние пастбища, а, может быть, гора служила своеобразным природным храмом, где святым был Роман. Так оно или нет, но гора царская. И даже звери здесь, на горной высоте, имеют царскую осанку — благородный олень, грациозная косуля, быстроногий муфлон.
А романкошевские дали — словно родники чистой и чудесной красоты, преображающие дух и тело. Сидишь на вершине и пьешь эту синюю прохладу. И не можешь насытиться... Верю в ее исцеляющую силу. Восторжен, сладок воздух и упоительна тишина Роман-коша!
Роман-кош находиться на Бабуган-яйле. Крымская яйла — это карстовое плато с обычными природными явлениями, такими, как выщелачивание горных известковых пород дождем и талым снегом. В результате на поверхности гор образуются отдельные глыбы, длинные и острые зубцы скал, хаос ущелий, провалов, воронок, трещин ям, серый обнаженный камень.
Яйла безлесна. Ученые спорят: одни говорят, что на яйле в древности был лес, позже хищнически уничтоженный человеком, а другие утверждают, что яйлы всегда стояли голыми. Одиночные деревья растут лишь в воронках и в расщелинах скал. Не везде есть и травянистая растительность — только среди обломков известняка, в относительных низинах, где задерживается влага. В благоприятных условиях находятся впадины и котловины, сюда заносятся продукты выветривания и скапливается перегной. Получается плодородный слой почвы, где произрастают луговые и степные растения. Здесь можно встретить ковыль, веронику, душицу, примулу, девясил, колокольчик, тысячелистник, подмаренник и др.
И все же неожиданна и оригинальна растительность яйлы на скалах, в трещинах и вымоинах. Карровые поля разукрашены разноцветным ковром цветов. Лазурно-голубые фиалки, трехцветные анютины глазки, белая душистая резуха, желтые цветочки крупки остролистной, бирюзовог-олубые поля незабудок. И все растения имеют крупные цветы и беловато-серое опушение.
Яйла играет большую роль в водоснабжении Крыма. Юрские известняки поглощают всю дождевую и талую воду, фильтруют ее, и по пещерным каналам вновь выдают на поверхность. Вода доходит до водоупорных глинистых сланцев и выплескивается на поверхность на разных уровнях источниками и родниками, сливающимися в реки, которые поят Крым.
Буковые и сосновые леса окружают Бабуган-яйлу, и молодая поросль подступает по горным склонам к вершине Роман-коша.
Роскошная гора — самая высокая в Крыму (1545 метров). Для меня, что Эверест в Гималаях. Но туда, на Эверест, попадают единицы, а сюда каждый может взойти в любое время года, наслаждаясь горной природой.
Поднимаясь на Роман-кош, всегда любуюсь склонами с пасущимися оленями и косулями. Такими я представляю райские поляны, где щиплют сочную траву крылатые козероги, порхают синие стрекозы и пестрые бабочки. И такие же распускаются цветы в стране живительной прохлады.
...Муфлон застывает на скалистых утесах в неподвижной позе на фоне заходящего солнца. Чеканный его силуэт в огненном круге повторяет рисунок значка когда-то успешно действовавшего у нас Крымско-Кавказского горного клуба. Это был серебряный оксидированный эмалированный овал, окружность которого изображает веревку, употребляемую при переходе по скалам и ледникам. На переднем плане — перекрещенные горный топор и альпеншток. На фоне изображена гора, перед ней выступает скала, а на ней стоит горный козел — такова эмблема клуба.
Спирально закрученные рога, царственная осанка. Чувствует себя муфлон победителем скал, единственным созерцателем тишины и покоя в сияние солнечного заката.
Одно из самых восхитительных зрелищ на Роман-коше — бег косули. Легкая и грациозная, она едва касается земли и снова стелется в прыжке-полете, поджимая ноги. Будто свежий ветерок летит над травой. Чуть вздрагивают цветы и поворачивают головки вслед убегающей косули.
Изящен и красив олень, с его мускулистым телом и стройными ногами. Повернет гордой головой с ветвистыми рогами, как лесной короной, и в волнении забьется сердце от тайного наблюдения за животным. Много прекрасных и благородных линий собрала природа в фигуре оленя. Он вдруг встрепенулся, почуял что-то, грозно взмахнул мощными рогами, словно высек искры из золотого слитка осени, и призывно затрубил.
Лучшее время на главной горе Крыма — закатный вечер, когда Роман-кош становится сверкающим престолом из красного золота, и бегут по небу облака, точно волшебные колесницы древних богов античной Тавриды...
Босиком по траве. Легко и радостно ногам, освобожденным от тесных пут обуви. Исцеляющая свежая влага росистой травы.
... Они вдвоем шагали по зеленым травам Роман-коша.
— Хочешь, расскажу тебе легенду о серебряном олене Роман-коша? — вдруг предлагает девчонка. Он удивленно смотрит на нее, - ведь легенды всегда рассказывают старые люди, умудренные долгой жизнью, — здесь — юное и светлое существо, словно ласковый легкий ветерок. Но девчонка, оставляя на росе искрящиеся следы, рассказывает парню поэтическое предание:
— Живет на Роман-Коше олень с серебряными рогами и копытами. Когда ступает он по лесной опушке — точно королевич в тронном зале. Повернет головой с ветвистыми рогами — и будто лесная корона сверкает у него на голове. Этот сказочный олень — хранитель горных родников и источников Крыма. Смотрит он, чтобы не иссякли прохладные и живительные струи ключевой воды. Чтобы звери и птицы всегда могли испить вкусной горной воды. Но если вдруг родники мелеют и засыхают, взбирается олень на самую высокую гору и становится на краю скал. Стоит и ждет, пока в небе не появится тяжелая грозовая туча. Тогда олень поднимает голову с ветвистыми рогами и высекает из тучи белые молнии, вызывая на землю долгожданный дождь. И наполняются водой родники и источники. Радуются звери и птицы. Есть такое поверье — кто увидит оленя с серебряными рогами и копытами, тот будет долго и счастливо жить на свете. Но чтобы его встретить, нужно обойти Крымские горы, испробовав воды из всех источников и родников, — окончила рассказ девчонка.
— Это предание наших дней, оно приглашает нас путешествовать в горы для отдыха, для лечения недугов и лени. А не ты ли его сама сочинила? — спрашивает юноша.
Но он почему-то не спорит с ней. Может, оттого, что под ногами хрустально сверкает роса. И дышится сладко и привольно...
Высоко в горах Крыма, в диком, живописном ущелье между Бабуганом и Синаб-дагом был когда-то Козьмо-Дамиановский монастырь. Величественная красивая постройка была уничтожена фашистами, чтобы партизаны не находили здесь приюта в суровые зимние дни. Не осталось зданий гостиниц и деревянных церквей, а вот каменная часовня, построенная над источником Савлух-Су, сохранилась до наших дней. Вода источника, всегда не теплее 8 градусов, чистая и приятная на вкус, считается целебной с давних времён. Отсюда и её название «Савлух-Су» — «Исцеляющая».
В начале прошлого века графиня Софья Потоцкая выделила деньги на постройку первого пристанища для паломников. Позже, в пятидесятых годах, симферопольский купец, вылечившийся от недуга после купания в источнике, поставил здесь сруб с образами Святых Козьмы и Дамиана. В 1895 году тут был учреждён монастырь по распоряжению архиепископа Таврического Иннокентия.
Одна из легенд о монастыре рассказывает, как два брата — искусные врачи Козьма и Дамиан, принявшие христианство, были сосланы за свою новую веру в Тавриду. Случилось это при римском императоре Диоклетиане. А здесь, в горах, их убил один из врагов, завидовавший способностям братьев хорошо и быстро исцелять больных людей. Убийца закопал тела рядом с источником. Вскоре после их смерти один из горских жителей задумал избавиться от своей жены. Он заманил женщину в эти места, сильно избил, повредил глаза и бросил в лесу. Горемычная ползала по земле и умирала от голода, как вдруг ей явились двое незнакомых мужчин, назвавшиеся Козьмой и Дамианом. Они подвели несчастную женщину к источнику и велели умыться. Внезапно к женщине вернулось зрение... У себя в деревне она всем рассказала о случившемся. Односельчане ей не поверили, но притащили к заветному источнику мёртвого барана и бросили его в воду. Животное ожило.
Однажды к этому источнику пришёл пастух с козами. Здесь он решил отдохнуть и уснул. Пастух болел проказой и очень страдал. Во сне к нему явились два человека с нимбами над головами и, объявив, что они именуются Козьмой и Дамианом, приказали больному погрузиться в источник. Очнувшись, пастух немедленно бросился в воду, а выскочив из неё, опять заснул. Чудотворцы снова явились к нему и сказали: «Ты будешь совершенно здоровым сегодня же. Но помни, что ты должен ежегодно 1 июля являться к нашему источнику для омовения тела. Советуй то же делать и страждущим братьям твоим.»
...Известный учёный-историк Кондараки в своём «Универсальном описание Крыма» полагает, что во времена преследования христиан в этой малодоступной местности стоял храм во имя названных Святых.
Вера в целебные силы источника Святых Козьмы и Дамиана сохранилась до наших дней. К дням храмовых праздников, проходивших здесь 1 июля и 6 августа, а также 29 июня — в день Святого Петра и Павла, — сюда стекались толпы паломников.
В 1923 году монастырь закрыли большевики. Здесь разместилось управление Крымского заповедника. Директором стал легендарный А. В. Мокроусов, командовавший Повстанческой армией в горах Крыма в Гражданскую войну.
Во время Великой Отечественной Мокроусов вновь возглавил партизанское движение Крыма. Штаб Мокроусова находился над монастырём, на горе Чёрная. Все служебные, хозяйственные и жилые постройки бывшего монастыря, в том числе музей со всеми коллекциями, лаборатории с оборудованием, научная библиотека с рукописями и материалами научно-исследовательских работ, были уничтожены фашистами.
Мои встречи с монастырём начались в 1954 — 60-х годах, когда заповедник ещё был открыт для туристов. В школьном походе я попал сюда в первый раз, и был навсегда очарован этим удивительным уголком Крымского леса с могучими, притаившимися толстоствольными буками и соснами. Потом, работая инструктором, я постоянно приводил сюда туристические группы.
Однажды ночью мне одному пришлось пробираться по ущелью. Лунный ливень света окутал лес, и гибкие чёрные тени тихо кружились вокруг. Вода в речке о чём-то беспокойно журчала. Я подходил к развалинам бывшего монастыря. Справа от дороги открылась огромная подпорная стена, обросшая мхом, по которому струились зелёные лунные каскады. Возле часовни, у каменного колодца, куда поступает святая вода из источника, я вдруг увидел странные тени. Какие-то фигуры погружались в холодную воду купели и тут же стремительно выскакивали обратно. Я замер в изумлении. Ни одного звука не доносилось оттуда. Стройные силуэты дев, заворачиваясь в белые хитоны, исчезали в серебряном дыму. Что это?
Как раз шёл церковный праздник 1 июля. Неужели видения монашек посетили свой женский монастырь? Утром я услышал, что ночью Святую купель принимали девчонки-туристки из Москвы, загадав заветные желания.
Несколько лет назад я оформлял очередной пропуск для горноспасателей в Козьмо-Дамиановский монастырь. Директор Владимир Алексеевич Лушпа, подписывая разрешение, сказал, что если я начну водить сюда экскурсии, то будет много желающих, особенно мужчин. Я поинтересовался — почему?
— Специалисты, исследовавшие воду, — ответил он, — отметили её целительную силу. Она облегчает многие болезни, но особенно эффективно помогает страдающим импотенцией.
Я улыбнулся и рассказал об этом ребятам-горноспасателям. Пришли мы к источнику. Смотрю, а мои спутники наполняют водой фляги, да не по одной, а штук по пять набирают. Подумал — и тоже налил в бутылку Святой воды.
Судьба однажды забросила меня к этому месту ранней весной, когда Бабуган-яйла стояла в мартовских сугробах. И мы мчались на лыжах по склонам горы. Внизу золотым крестом солнца блистала отметина Козьмо-Дамиановского монастыря. Святой крест весны...
Сейчас монастырь спит под снегами, и ведут к нему лишь звериные тропы. И только Святая вода, набирая целебную силу и лесной аромат гор, пробирается сквозь толщу земли к каменному подножию часовни.
Бледно-зеленые осенние звезды. Угасли дни и годы, когда ты жил и правил Византией (527 — 565 гг.). И образ твой, император Юстиниан I, основатель двух главных святынь Константинополя — церквей Св. Апостолов и Св. Софии, — встает в венце из мирта и лавра.
В глазах византийцев царь был священной особой. Его власть, как и власть Бога, носила абсолютный характер. Если во времена Рима императоры делились властью с сенатом, то теперь с церковью. После подавления Юстинианом восстания «Ника» он становится единоличным, ничем не ограниченным автократом, наместником Бога на земле.
Юстиниан I был одним из самых сильных императоров Византии. При нем «держава ромеев» уже была византийской, но по-прежнему величала себя римской. Юстиниану I принадлежит последняя попытка восстановить господство Римской империи. Византийцы считали себя законными наследниками всех прежних римских владений, в том числе и Боспорского царства, испытавшего нашествие гуннов и готов. И главной целью Юстиниана I в Таврике стала безопасность путей — сухопутных и морских. Обо всех его мероприятиях, военных и дипломатических, рассказывает Прокопий Кесарийский, писатель-историк, живший в Константинополе, в своем трактате «О постройках»: «...Что касается городов Боспора и Херсонеса, которые являются приморскими городами на том же берегу Эвксинского Понта за Меотидским болотом, за таврами и тавроскифами, и находится на краю пределов римской державы, то, застав их стены в совершенно разрушенном состояние, он сделал их замечательными и крепкими. Он воздвиг там и два укрепления, так называемое Алуста и в Горзувитах. Особенно он укрепил стенами Боспор...»
Царь считал себя представителем не только светской власти, но и первосвященником. Председательствуя на собраниях, он активно принимал участия в церковных делах. Каким пышным религиозным ореолом был окружен византийский император в процессии по великим праздникам! Именно на царских выходах в храм Св. Софии он выступал как царь-первосвященник.
Там на мозаике изображен Юстиниан I, приносящий в дар церкви тяжелую золотую чашу. Голова, увенчанная диадемой, окружена нимбом. Роскошное одеяние разворачивает ослепительное богатство палитры — от нежно-белых и пурпурных тонов до ярко-зеленых и оранжево-красных. Мелкие кубики мозаики ярко выделили индивидуальные черты — особую строгость лица и печать глубокой убежденности.
...И подданные вдруг содрогнулись, увидев твой черный лик с чертами каменными, немыми, полные несчастья и бессилья. Они поняли, что страшный недуг поразил тело императора. Все лучшие доктора и знахари столицы лечили Юстиниана I, но безуспешно, ведь рок неотвратим. Но прослышал император, что за Понтом, в Таврике, два врача, братья Косьма и Дамиан, коварно убитые недругом, воскресли от живительной воды, напоенной волшебной силой земли, травы и корней гигантских буков, грабов, дуба.
И приплыл Юстиниан I на корабле в порт-крепость Горзувиты, а оттуда ушел в горы к Источнику. Все лето прожил он в лесном шалаше, купаясь нагим в холодной прозрачной купели, питаясь скудной монастырской пищей с хлебом ржаным, да молоком. И вылечил он свои ядовитые язвы, очистил тело от струпьев и гноя. Стал чист, как белый мрамор, свеж, как синие небеса, и просиял красой непостижимой. И вновь возглавил трон Византийский, ликуя и торжествуя, и мудро управляя смертными.
Как и встарь, по-прежнему, струится этот исцеляющий родник в горах, и бредут к нему несчастные и больные, склоняя головы, утоляя жажду и обмывая тело бренное, покрытое гнилыми лишаями. И поклоняются Источнику и стар, и млад, и боготворят Владыку за чистые и здоровые струи воды, сочащиеся из груди земли.
Это самый высокий перевал Крыма. Здесь скрещиваются две древние дороги. Одна соединяла Южный берег с глубинными районами полуострова (ее открыл в 50-х годах О. И. Домбровский), а вторая пролегала по плоскогорьям Главной гряды и была прослежена на протяжении нескольких десятков километров, далее спускалась в Байдарскую и Алуштинскую долины. Эта дорога, обнаруженная ялтинским археологом В. И. Новиченковым, значительно сокращала расстояние вдоль побережья, она была удобна для использования в летнее время как скотопрогонная тропа и имела экономическое и военное значение.
Сейчас через Гурзуфское Седло проходит старинное Романовское шоссе. Когда в 1981 году здесь прокладывали газопровод для Алушты, случайно наткнулись на святилище античной эпохи. Языческое капище служило для скотоводческого культа и действовало на протяжении тысячелетий, начиная с эпохи камня и заканчивая поздним средневековьем. Здесь собрано огромное количество останков жертвенных животных — коров, быков, лошадей, домашних свиней, коз и овец.
Когда Крым принял христианство, то на перевале Гурзуфское седло в конце VII века был построен храм. В жертву тогда по-прежнему приносили мелкий рогатый скот. На этом же месте позже возвели еще два христианских храма (кон. VII-Х вв. и Х-ХIII вв.). Концом XV века датируют самое верхнее сооружение. Потом храм был разрушен, и обряды совершались на его руинах. Священное место было обозначено вертикально установленным камнем удлиненных очертаний — менгиром.
Самой яркой ритуальной активностью отмечено святилище в античную эпоху, об этом говорят значительные по ценности собранные вещи. В раннем периоде святилища (VII-IV вв. до н.э.) главенствовали в обрядах жертвоприношений вещи варварского облика: бронзовые проволочные браслеты, спиральные пронизи, булавки, — подобные найденным в погребальном инвентаре таврских могильников. Потом пошел античный импорт. Коллекция памятника насчитывает около пяти тысяч предметов.
Выделяется италийская серебряная и бронзовая посуда. Среди обнаруженных вещей также — стили, стригили, амулеты, медицинские инструменты, детали весов, орудия труда, украшения из камней, цветных и драгоценных металлов, скифское, сарматское оружие и очень редкие для памятников Северного Причерноморья предметы римского вооружения.
Захватывает дух от нумизматических находок. Это статеры лисимаховского типа, тетрадрахмы Митридата VI Евпатора, драхма Полемона Понтийского, монеты Вифии, Каппадокии, Дионисополя, Хиоса, Амниса, республиканского Рима, кистоферы Марка Антония и Августа, денарии и ауреусы Тиберия, Клавдия, Нерона, Вителлия, Огона, Веспасиана, Траяна, монеты Ольвии, Боспора, Херсонеса. Нашли археологи уникальные экземпляры золотых монет государств Северного Причерноморья: херсонесский статер 95/96 г.н.э., боспорские статеры — царицы Динамии 21/20 г. до н.э., царя Аспурга 17 г.н.э., два статера Митридата VIII, 40 г. д. н. э.
Восторг и радость вызывают античные серебряные и бронзовые статуэтки — двадцать целых, а также осколки разбитых при совершении жертвенных обрядов. Это изящные и хорошо сохранившиеся заботы с высоким художественным исполнением — настоящие шедевры античного искусства. В Ялтинском историко-литературном музее выставлены статуэтки Зевса, Посейдона, Гермеса, Аполлона, Ареса, Тюхе-Фортуны, Исиды, Кибелы, Артемиды, коня, змея, орла. В раскопках христианских храмов на священной горе найдены фрагменты мраморной чаши, пряжки, византийские монеты, изделия из плоского средневекового кирпича — плинфы и смальты (мелко колотые кубики разноцветного стекла для мозаичных изображений). Есть и другие предметы церковного культа: осколки стеклянных лампад и бронзовые крепления для них, десятки железных и бронзовых крестов, среди которых два энколпиона — двустворчатых креста с вместилищем для хранения священных реликвий.
На полу лежали монеты Крымского ханства: Менгли-Гирея (1467-1515гг.) и Сахиб-Гирея (1538г.).
В заключение описания святилища на Гурзуфском седле нужно обязательно рассказать туристам о ялтинских археологах — супругах В.И. и Н.Г. Новиченковых. Буду краток. Для меня все мои знакомые археологи — это люди высокой культуры и благородства, неутомимой работоспособности и самоотдачи. Такова и чета Новиченковых. В течение десятка лет — с весны до поздней осени, когда снега уже заметают перевал, они трудились здесь, иногда оставаясь в одиночестве, что теперь уже не безопасно. Молва трезвонит о золоте перевала, и грабители с лопатами и ружьями ринулись добывать клады. И если Ялтинский музей имеет коллекцию мирового значения и достоинства, нужно поблагодарить и археологов Новиченковых. Они сумели выстоять перед всеми опасностями, собрать уникальный богатейший исторический материал и рассказать нам обо всем в своих научных статьях и публичных лекциях. (Все исторические данные В этой статье собраны из работ Н.Г. Новиченковой).
...Сначала здесь гордо и тревожно звучала боевая римская буцина, а еще до нее в бубен била рука таврского жреца и пылал костер языческого огня, глотая черепки и осколки разбитой посуды, кровь убиенных жертвенных животных и прекрасных дев. Сюда на высокогорное капище спешили пешие и всадники, чтобы поклониться первобытным Святым, владевшие умами и сердцами местных жителей — тавров.
В дар языческому храму, где главенствовали Огонь, Ветер, Дождь и Солнце, приносили все лучшее, награбленное и завоеванное в битвах и пиратских стычках с чужеземцами, приплывавшими к берегам Тавриды и строившими здесь богатые города-полисы. И как-то раз один из смелых и сильных воинов-аборигенов принес сюда трофейную буцину, трубу с одним загнутым концом, подобранную в обозе разгромленного римского каравана у Чертовой лестницы. Звук буцины гулким эхом прокатился по всхолмленным вершинам главной горной гряды, где паслись многочисленные стада. Потревоженные животные с испугом и интересом поднимали рогатые головы и слушали странный будоражащий сигнал, гудящий утробным таинственным предсказаньем.
Потом на скалистом перешейке христиане построили свой скит. Двухскатная крыша, покрытая черепицей, и купол храма, увенчанный крестом, возвышались на самом высоком перевале Таврики. Отсюда на юг и на север раздавался звон колокола, будто золотой глас падал с синих небес. И зыбкое эхо разносило его в мирскую даль. А таинство волнующих отзвуков замирало в белых божественных облаках и полукружии обрывистых хребтов, как благовест самой природы.
И шли на звон колокола христиане, приносили свой поклон и подарки, молились Богу и с трепетным вздохом замирали, наблюдая вдруг открывшиеся могучие, монументальные, мерцающие млечностью картины мирозданья. Будто пили прохладную,
чистую и вкусную воду земного источника. И всегда солнечный свет: восходящего — пурпуровый и закатного — багровый, переходил и превращался в малиновый звон.
Черная гроза пела и сверкала молниями и громами, сталкивая мощные башни туч, извергая секущие струи или снежный лазурит. Клокочущая тьма вдруг озарялась быстротекущим белым блистанием. И над чашей сияющих небес рождался колокольный благовест. Падал тягучий, томный и тяжелый, превращался в шелковый шелест дождя и взволнованное колыханье зеленых трав с горными цветами. Серебряное таинство звука неслось сквозь плывущий туман и услаждало пеньем античных сирен, сжимало сердце стенаньем скал с падающими камнями и пугало страшным стоном былых битв, живущих в хороводе теней истории.
Шумят у подножья библейские дубы, можжевельники, тисы, сосны, буки и грабы, как череда народов, ступавших здесь по дорогам через перевал, где звал и звенел золотом солнца и жизнью тысячелетий колокол христианства. И звуки эхом кружатся в листве и ветре, в сплетении ветвей и стволов, как магические знаки человеческих судеб.
Замри, путник, на перевале, вглядись в синюю даль, где сизой тенью горных хребтов будто застыли века и преданья. И над окровавленными утесами-кострами застывших канувших сражений встает солнечное знамение. Ты слышишь, как стучит твое сердце, как поет земля, как звенят небеса — и трубный голос оленя, словно колокол, любовным гимном взывает к жизни.
Видишь — в лучах заходящего светила ложится пурпурный силуэт перевала, как Божественный алтарь, на морскую гладь у Гурзуфа. И твоя фигура, и голова покрываются золотистым нимбом, излучающим алмазный свет, точно у крылатого ангела-спасителя. Торжество счастливой судьбы падает на твою добрую и умиротворенную душу. И славят этот призрачный мир плачущие прозрачные музы-росы на лепестках зацветающей дикой розы.
И терпкое зеленое эхо трав и цветов, в звуковых вибрациях давних молитв и святых заклинаний, от античного капища и колоколов христианских храмов струится и летит над горами Крыма, застывая клекотом орлов, журчаньем родников, сиянием солнца. В зеркале моря отражается и поет плывущий мир Вселенной.
Протяни руки, путник, обними земной шар, и снизойдет на твое тело космическая энергия Бога, и продлятся твои годы жизни, счастливые и светлые.
Над Ялтой, у самой кромки зеленых гор, высится скала-камень. Встает солнце, и в утренних лучах камень розовеет, потом его покрывает полуденный пурпур, а на закате он становится алым, как кровь. Это — Красный камень.
С Красного камня Ялта похожа на зелено-голубую раковину у синего моря. Чуть выше камня, среди перекрученных от зимних ветров крымских сосен, стоит диоритовый памятник партизанам. Здесь сражались бойцы Ялтинского партизанского отряда. Отсюда партизаны вели наблюдение за городом, здесь находился их боевой секрет, тут отражали атаки карательных отрядов. С Камня уходили партизаны на боевые операции,
....Фашисты окружили землянку, где жила пятерка во главе с Владимиром Андреевым. Он приказал товарищам уходить в лес, а сам вступил в бой, прикрывая друзей. Храбро сражался командир пятерки, метко стреляя по врагам, но получил тяжелые раны в плечо и живот, и потерял сознание. Фашисты пытали и жгли Андреева. Он умер молча. Погибли и его товарищи, попав в засаду.
Командир другой партизанской пятерки, Василий Кулинич, ялтинский мастер-часовщик, выбрал место для землянки на перекрестке лесных троп. Тщательно замаскировал. Каратели, разгромив землянку Андреева, шли по тропе уверенно, не таясь. В центре шагал высокий офицер с большой кокардой на фуражке.
Кулинич не спешил. Он уже пропустил мимо фашистскую усиленную разведку, потом вторую группу солдат – все выжидал важную птицу. И дождался: в упор расстрелял ялтинского коменданта Биттера, родственника Геринга. Фашисты растерялись. Партизаны воспользовались этим и забросали их ручными гранатами. Лесная артиллерия вызвала панику и фашистских солдат, они побежали. Так партизаны отомстили за погибших товарищей...
Красный камень. Точно застыла капля алой крови, пролитой партизанами в боях с фашистами.
Красный камень. Партизанский камень.
16 апреля, в день освобождения Ялты от фашистов, сюда поднимаются горожане и чтят память своих погибших сограждан. Цветы и лавровые венки, перевитые алыми лентами, ложатся к подножью диоритовой колонны. В минуту молчания застывают люди, а по ущельям бегут облака, как грозные дымы суровой прошедшей войны.